Председатель комиссии полковник Кривенко[125] докладывал в Петроград, что ею было проверена деятельность девяти разведывательных организаций из тринадцати, действовавших в Европе под руководством П. Игнатьева в период с 1 мая по 1 августа 1917 года. В докладе в Центр полковник Кривенко писал, что комиссия ставила перед собой задачу выяснить «правдивость, правдоподобность или хотя бы только теоретическую возможность тех или иных перегруппировок и перевозок сил противника», о которых сообщалось в агентурных донесениях.
Комиссия задалась также целью дать оценку своевременности направления П. Игнатьевым агентурных сообщений в Центр, проанализировав только данные в отношении германских войск, поскольку сведений по Австро-Венгрии в ее распоряжении не имелось. Комиссия пришла к следующим выводам.
Из 324 направленных в Россию телеграфных сообщений признаны: ценными — 38, запоздалыми — 17, бесполезными — 87, несерьезными — 28, неверными — 154. Всего, по мнению комиссии, удовлетворяющими задачам, возлагаемыми на бюро, являются 38 донесений, не удовлетворяющими — 286. Иными словами, почти половина сведений, поступивших от русской военной разведки в Европе, были расценены как дезинформация, следовательно, бюро П. Игнатьева работало впустую.
Столь ничтожный процент удовлетворительных сведений комиссия признала «фактом, свидетельствующим о серьезных недочетах в организации и деятельности названного бюро». Она пришла к заключению, что работа Русского бюро является неудовлетворительной, однако предложила его сохранить, но при условии коренной реорганизации и подчинения Военному представителю Временного правительства при французских армиях.
Председатель комиссии полковник В.В. Кривенко попытался заручиться поддержкой Главного управления Генерального штаба и 26 сентября направил соответствующее личное послание помощнику 2-го обер-квартирмейстера генерал-майору П. Рябико-ву. Однако в ГУГШ без труда раскусили весьма прозрачное желание генерала М. Занкевича переподчинить себе всю военную разведку в Европе и не согласились с ее выводами. ГУГШ ГШ провел собственный тщательный анализ каждого поступившего из Парижа агентурного сообщения и пришел к совершенно иным выводам.
В заключении этого органа указывалось, что всего в период со 2 августа по 3 октября 1917 года из Парижа было получено 198 донесений. ГУГШ ГШ провел их выборочную проверку. Всего было оценено 50 сообщений. Оценки распределились следующим образом: правдоподобно — 6, возможно — 18, вероятно — 7, маловероятно — 3, невероятно — 1, неверно — 1, данных для оценки нет — 14. В дальнейшим, в связи с поступлением сведений из других источников, некоторые оценки были изменены в более положительную сторону.
При этом наиболее часто фигурировали донесения «от серьезного источника» организации «Гаврилова», «от весьма серьезного источника» его же организации, «серьезного источника» «Африканской» организации, «весьма серьезного турецкого источника» организации № 6, «польского источника», «от серьезного источника организации «Линде» и т. п. Иными словами, непредвзятая оценка ГУГШ ГШ значительно отличалась от выводов комиссии В. Кривенко.
Как бы там ни было, этот инцидент привел к тому, что в Русском отделении Межсоюзнического бюро 1 августа 1917 года появилось досье на самого полковника В. Кривенко. Конечно, это отнюдь не добавляло сердечности в отношениях членов русской военной миссии вообще, способствовало развитию интриганства, а после Октября 1917 года и подавно.
Почему был такой пристрастный его подход к оценке информации П. Игнатьева? Мы уже говорили в начале главы, что это было связано с поражениями Русской армии летом 1917 года. Как водится в таких случаях, в этом повинны в первую очередь разведчики, а не военачальники и политики. Поражение требовало найти виновных. Если их нет, виновных надо назначить. Павел Игнатьев не мог не стать одним из них: еще бы, он был направлен в Париж лично императором Николаем II. Сам премьер А. Керенский в ту пору подумывал об организации судебного процесса по делу свергнутого монарха, на котором он выступил бы не в своей роли присяжного поверенного, а в качестве государственного обвинителя.
У всех лиц, в той или иной степени причастных к разведке, вдруг открылись глаза на ее важность и необходимость. Те, кто еще в мае 1917 года утверждал, что служба П. Игнатьева удовлетворяет предъявляемым к ней требованиям, после работы комиссии В. Кривенко изменили свое мнение на противоположное. Стали раздаваться голоса о том, что русскую военную разведку в Европе следует либо совсем прикрыть, либо коренным образом
реорганизовать ее работу. Вновь стал вопрос о необходимости объединения всей зарубежной агентурной сети в одних руках, не допуская ее распыленности. Только теперь проверяющим стало ясно, насколько нелепо положение, когда штаб Западного фронта занимается организацией разведки в Америке, штаб 11-й армии — в Канаде, а в нейтральных странах ее ведут штабы военных округов и армий. Тот же Одесский военный округ вел агентурную работу в отношении Австро-Венгрии, Болгарии и Турции из… Парижа и Афин, а 11-я армия также имела свою агентуру в Париже, которая П. Игнатьеву не подчинялась.
Не будем забывать и о том, что в 1916 году Великобританию, Францию и нейтральные страны дважды (в апреле — июне и в августе-сентябре) посетила делегация Государственной думы и Государственного совета, в состав которой входил лидер фракции кадетов Павел Милюков, ставший министром иностранных дел в первом составе Временного правительства. Официальной целью поездки считалось чтение им публичных лекций, поскольку П. Милюков в прошлом был профессором истории в Московском университете. На деле же он и возглавляемая им делегация пыталась собрать информацию, подтверждающую слухи о причастности некоторых членов царского правительства, в частности, бывшего министра иностранных дел Б. Штюрмера к ведению сепаратных переговоров с немцами.
Используя свои связи в кругах русской политической эмиграции в Швейцарии, П. Милюков навел в Берне и Лозанне кое-какие справки о русских германофильских салонах в этой альпийской республике, с которыми, как он считал, был связан Б. Штюрмер. Именно здесь он вышел на фамилии двух агентов П. Игнатьева, которые по заданию императора Николая II выясняли источники слухов о том, что он якобы ведет сепаратные переговоры с врагом. Это были два бывших полицейских чиновника, уже известные читателю, — Л. Ратаев и В. Лебедев. Русские политические эмигранты всех мастей лютой ненавистью ненавидели царскую охранку и поэтому изобразили их как основное связующее звено между ищущим сепаратного мира «русского немца» Б. Штюрмера и склонными к такому миру влиятельными лицами в самой Германии.
Возвратившись из заграничного турне по Европе, П. Милюков произнес 1 ноября 1916 года в Государственной думе знаменитую речь, известную под названием «Глупость или измена». Своим острием она была направлена против жены царя Александры Федоровны. Не называя ее по имени, Павел Николаевич объявил царицу в целом ряде бесчестных поступков, которые приводили слушателей, а затем и читателей речи к альтернативе — глупость или измена. Разумеется, Милюков не хотел никакой революции, а возглавлявшаяся им партия кадетов желала лишь запугать придворную камарилью и заставить ее поделиться властью с Государственной думой. Все было напрасно. Николай II ни на какие уступки «общественности» не шел. Между тем, по словам очевидца этих событий, члена Государственной думы Б.А. Энгельгардта, «…речь кадетского лидера не только подорвала доверие к верховной власти, но прямо-таки создавала революционные настроения, вселяя подозрения в предательстве со стороны жены государя»[126]. В данном случае предательство, конечно, было, но… со стороны лидера кадетов.
В своей речи он указал на якобы причастность В. Лебедева и Л. Ратаева к сепаратным переговорам с противником. О ней мы уже упоминали. Он, в частности, заявил: «Почему этот чиновник Департамента полиции постоянно посещает салоны русских дам (в Швейцарии), известных своим германофильством?» Одним словом, «Доколе, о Каталина, ты будешь злоупотреблять нашим терпением»! (Qausque tandem abutere Catilina patientice nostri).
Разумеется, министр внутренних дел, которому подчинялся Департамент полиции, не мог дать публичного ответа на эти голословные обвинения, не раскрыв одновременно, чем на самом деле занимаются эта агенты П. Игнатьева. Да и знал ли он об этом? Когда сведения о скандальном выступлении П. Милюкова наконец докаталась в начале 1917 года до Парижа, В. Лебедев направил официальный рапорт на имя своего начальника Павла Игнатьева. В нем он писал, что член Государственной думы П. Милюков «публично меня оклеветал, опозорил носимое мною звание офицера русской армии и нанес мне тягчайшее оскорбление, приравняв меня к лицам, тайно способствующим врагам нашей Родины в ведении предательских переговоров о сепаратном мире с Германией». В рапорте он просил П. Игнатьева «ходатайствовать о привлечении к ответственности в установленном порядке члена Государственной думы П. Милюкова».
