Слепцы держали Нуньеса. Ни слова не добавив, они принялись его ощупывать.
– Осторожно! – крикнул он, когда ему ткнули пальцем в глаз. И убедился, что глаз с трепещущими веками кажется им странным. Они ощупали его глаза вторично.
– Странное создание, Корреа, – сказал тот, кого звали Педро. – Какой у него жесткий волос! Как у ламы.
– Шершав, как скалы, породившие его, – сказал Корреа, ощупывая небритый подбородок Нуньеса мягкой, чуть влажной рукой. – Может быть, потом он станет глаже.
Нуньес слегка противился обследованию, но слепые цепко держали его.
– Осторожно! – повторил он.
– Говорит, – сказал третий. – Это, конечно, человек.
– Ух! – крикнул Педро, ощупывая его жесткую куртку.
– Итак, ты пришел в мир? – спросил Педро.
– Пришел из мира. Из-за гор и ледников; прямо из-за тех вершин, что на полдороге к солнцу. Из большого, большого мира, который простерся на двенадцать дней пути, до самого моря.
Они как будто и не слушали его.
– Наши отцы говорили нам, что человек может быть сотворен силами природы, – сказал Корреа, – теплом, влагой и гниением, да, гниением.
– Отведем-ка его к старейшинам, – предложил Педро.
– Сперва покричим, – сказал Корреа, – чтобы нам не напугать детей. Ведь это – чудище.
Они стали кричать, а Педро пошел впереди и взял Нуньеса за руку, чтобы повести его к домам. Нуньес отдернул руку.
– Я же зрячий, – сказал он.
– Зрячий? – переспросил Корреа.
– Да, зрячий, – повторил Нуньес, обернувшись к нему, и споткнулся о ведро Педро.
– Его чувства еще несовершенны, – сказал третий слепец. – Он спотыкается и говорит бессмысленные слова. Веди его за руку.
– Как хотите, – сказал Нуньес и, усмехнувшись, дал себя вести.
Как видно, они ничего не знают о зрении. Ладно, придет время, он им покажет, что это за штука!
Послышались возгласы, и он увидел толпу, coбравшуюся на главной улице.
Эта первая встреча с населением Страны слепых обернулась для него тяжелым испытанием нервов и терпения – куда более тяжелым, чем он ожидал. Деревня была больше, чем казалась ему издалека, а штукатурка домов выглядела еще несуразней. Дети, мужчины и женщины (он с удовольствием отметил, что иные женщины и девушки были хороши собой, хотя глаза и у них были закрыты и вдавлены) обступили его толпой, хватали, ощупывали мягкими ладонями, обнюхивали, вслушивались в каждое слово. Все же многие девушки и дети пугливо сторонились его. Да и в самом деле голос его был резок и груб по сравнению с певучими голосами слепцов. Его совсем затолкали. Три его проводника с видом собственников не отступали от него ни на шаг и беспрестанно повторяли:
– Дикий человек со скал.
– Богота, – сказал он. – Богота. За горным хребтом.
– Дикий человек говорит дикие слова, – пояснил Педро. – Вы когда-нибудь слышали такое слово – «богота»? Его ум еще не сложился. Речь у него только в зачатке.
Маленький мальчик ущипнул его за руку.
– Богота, – передразнил он.
– Да. Город, не то что ваша деревня… Я пришел из большого мира, где у людей есть глаза, где люди видят.
– Его имя – Богота, – решили слепцы.
– Он спотыкается, – сказал Корреа. – Когда мы шли сюда, он два раза споткнулся.
– Отведем его к старейшинам.
Его вдруг втолкнули через дверь в комнату, где было темным-темно и только в дальнем углу слабо тлел огонь. Толпа ввалилась за ним, закрыв последний доступ дневному свету, и Нуньес с разлету грохнулся прямо на вытянутые ноги сидящего человека. Еще кого-то его вскинутая рука, когда он падал, задела по лицу. Он ощутил под ладонью что-то мягкое, услышал сердитый окрик и с минуту отбивался от множества схвативших его рук. Получилась какая-то односторонняя драка. Он понял свое положение и затих.
– Я упал, – сказал он. – У вас тут не видно ни зги.
Наступило молчание, как будто невидимые люди вокруг старались понять его слова. Потом послышался голос Корреа:
– Он лишь недавно сотворен, он спотыкается при ходьбе и пересыпает свою речь бессмысленными словами.
Другие тоже что-то о нем говорили, но он не мог все как следует расслышать и понять.
– Можно мне сесть? – спросил он, воспользовавшись минутным молчанием. – Я больше не буду отбиваться.
Они посовещались и позволили ему сесть.
Чей-то старческий голос стал допрашивать его, и Нуньес попробовал рассказать о большом мире, откуда он упал к ним, о небе, о горах, о зрении и других подобных чудесах – рассказать о них этим старейшинам, сидевшим во мраке в Стране слепых. Но что он им ни говорил, они ничему не верили и ничего не понимали. Этого он не ожидал. Они даже не понимали иных его слов. На веку четырнадцати поколений эти люди были слепы и отрезаны от зрячего мира. Все слова, относившиеся к зрению, стерлись для них или изменили смысл; стерлись предания о внешнем мире, превратившись в детскую сказку, и больше их не тревожило, что там делается, за скалистыми кручами, над их окружной стеной. Появлялись среди них слепые мудрецы, пересматривали обрывки верований и преданий, донесенных ими от зрячего прошлого, и признали это все праздными домыслами и заменили их новыми, более трезвыми толкованиями. Многое в их образных представлениях отмерло вместе с глазами, и они составили себе новые представления, подсказанные все истончавшимися слухом и осязанием. Нуньес постепенно это понял; ожидание, что слепцы в изумлении склонятся перед его происхождением и дарованиями, не оправдалось; и когда его жалкая попытка объяснить им, что такое зрение, была отвергнута, сочтена за бессвязный бред вновь сотворенного человека, старающегося описать свои неясные ощущения, он сдался и, подавленный, слушал их назидания. И вот старейший среди слепых стал раскрывать ему тайны жизни, философии и веры. Он говорил, что мир (то есть их долина) был сначала пустой ямой в скалах, а потом возникли сперва неодушевленные предметы, лишенные дара осязания, и ламы, и еще другие существа, у которых очень мало разума; затем появились люди и, наконец, ангелы, которых можно слышать, когда они поют и шелестят над головами, но которых коснуться нельзя. Последнее сильно озадачило Нуньеса, пока он не сообразил, что речь идет о птицах.
Дальше он поведал Нуньесу, как время разделилось на жаркое и холодное (у слепых это значило день и ночь), и объяснил, что в жаркое время положено спать, а работать надо, пока холодно. И что сейчас весь город слепых не спит только по случаю его, Нуньеса, появления. Он сказал, что Нуньес, несомненно, для того и создан, чтобы учиться приобретенной ими мудрости и служить ей, и что, несмотря на недоразвитость своего ума и неловкость движений, он должен мужаться и упорствовать в учении, – и эти слова все столпившиеся у входа встретили одобрительным ропотом. Потом он сказал, что ночь (слепые день называли ночью) давно наступила и всем надлежит вернуться ко сну. Он спросил, умеет ли Нуньес спать, и Нуньес ответил, что умеет, но что перед сном он должен поесть.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
