Он остановился в нерешительности и понял: от слепых не укрылось, что он схватил лопату. Они все настороженно склонили головы набок и, наставив ухо, ждали, что он сделает дальше.
– Положи лопату, – сказал один.
И Нуньеса охватило чувство беспомощности и отвращения. Он едва не послушался.
Тогда он отшвырнул одного прямо к стене дома и стремглав бросился мимо него вон из деревни.
Он пересек луг, оставив за собою полосу примятой травы, и присел на закраину одной из бесчисленных дорожек. Он ощущал некоторый душевный подъем, как каждый в начале борьбы, но больше смущение. Он начал сознавать, что с людьми более низкого духовного уровня, нежели ты сам, даже и бороться успешно нельзя. Он увидел издали, что по всей улице мужчины выходят из домов, вооруженные лопатами и кольями, и движутся на него широким строем по нескольким дорожкам сразу. Подвигались они медленно, переговариваясь между собой, и много раз весь отряд вдруг останавливался, слепые поводили носами и прислушивались. Когда Нуньес увидел это в первый раз, он рассмеялся. Но потом ему стало не до смеха.
Один слепец учуял его след на сырой траве и пошел по нему, нагибаясь и на ощупь проверяя дорогу.
Минут пять Нуньес следил за медленным продвижением отряда; затем его поначалу смутное желание что-то выкинуть и показать себя перешло в исступление. Он вскочил, сделал несколько шагов к окружной стене, повернулся и прошел немного назад. Те выстроились в полукруг и замерли, прислушиваясь.
Он тоже остановился, крепко сжав лопату в обеих руках. Не напасть ли на них?
Кровь стучала у него в ушах, отбивая ритм припева: «В Стране слепых и кривой – король».
Напасть на них?
Он оглянулся на высокую неприступную стену позади – неприступную из-за гладкой штукатурки, но всюду прорезанную множеством калиток – и на приближающуюся цепь преследователей. Им на подмогу из деревни выходили теперь и другие.
– Напасть?
– Богота! – крикнул один. – Богота! Где ты?
Он еще крепче сжал лопату и пошел лугами назад к деревне, а слепые, едва он сделал шаг, тотчас двинулись на него.
– Я изобью их, если они меня тронут, – сказал он. – Видит Бог, изобью!
И он громко закричал:
– Эй вы, я буду делать у вас в долине все, что захочу! Слышите? Буду делать что хочу и ходить куда хочу!
Они быстро надвигались на него – ощупью, но все же очень быстро. Это было похоже на игру в жмурки, только навыворот: глаза завязаны у всех, кроме одного.
– Держи его! – крикнул кто-то.
Нуньес увидел, что уже охвачен дугой широкого незамкнутого круга преследователей. «Пора! – вдруг почувствовал он. – Нужно действовать решительно и быстро».
– Вы не понимаете! – крикнул он громким голосом, который должен был звучать сильно и властно, а прозвучал надорванно. – Вы слепые, а я зрячий. Оставьте меня!
– Богота! Положи лопату! И не ходи по траве.
Последний приказ, чудовищный в своей вежливой снисходительности, его взорвал.
– Я вас изувечу! – взревел он, захлебываясь от бешенства. – Видит Бог, я изувечу вас! Оставьте меня!
Он побежал, толком не зная, куда бежать. Сперва он побежал от ближайшего к нему слепого, потому что мерзко было бы его ударить. Потом приостановился, сделал рывок, чтоб уйти от их рядов, смыкавшихся все тесней. Метнулся было в промежуток пошире, но двое слепых, сразу учуяв приближение его шагов, устремились друг к другу. Нуньес кинулся вперед, увидел, что сейчас его схватят, и… стукнул лопатой. Послышался глухой звук удара по руке и плечу, человек упал, завопив от боли, – он пробился.
Пробился! Теперь он был опять возле домов, а слепые, размахивая лопатами и кольями, носились взад и вперед с какой-то рассудительной стремительностью. Он услышал за собой шаги, услышал как раз вовремя, чтобы увидеть высокого детину, вынесшегося вперед и метившего в него на слух. Он растерялся, швырнул в противника лопатой, промахнулся на целый ярд, завертелся вьюном и побежал прочь, с воплем шарахнувшись от другого слепца.
Ужас охватил его. В исступлении он кидался туда и сюда, увертывался, когда в том не было нужды, и, торопясь смотреть сразу во все стороны, спотыкался. Была секунда, когда он, споткнувшись, растянулся на земле, и они слышали его падение. Далеко впереди в окружной стене виднелась открытая калитка; это было как просвет в небо. Он кинулся к ней стремглав. Он даже не оглянулся ни разу на преследователей, пока не достиг той калитки. Шатаясь, он прошел по мосту, вскарабкался вверх по скалам, к изумлению и ужасу молодой ламы, которая тотчас ускакала от него, и лег, задыхаясь, наземь. Так окончился его coup d’etat.
Два дня и две ночи он провел за стеной Долины слепых, без пищи и крова и размышляя о полученном им неожиданном уроке. В ходе своих размышлений он не раз со все более горькой иронией повторял неоправдавшуюся пословицу: «В Стране слепых и кривой – король». Он думал больше всего о том, как ему одолеть и покорить народ слепцов, и все ясней понимал, что это для него неосуществимо. У него нет оружия, а добыть его теперь будет очень трудно.
Яд цивилизации проник даже в его родную Боготу, и, отравленный им, Нуньес не мог заставить себя пойти и убить слепого. Конечно, сделай он это, он потом диктовал бы свои условия, грозя народу слепцов поголовным истреблением. Но нельзя же человеку не спать, и рано или поздно, когда он уснет…
Он пробовал также искать пищу там, среди сосен, укрываться под сосновыми ветвями от ночного холода и подумывал, как бы изловчиться и поймать ламу, чтобы затем как-нибудь убить ее – пришибить, что ли, камнем – и получить таким образом хоть мясо. Но ламы, видно, заподозрили в нем врага, глядели на него недоверчивыми карими глазами и плевались, когда он подходил поближе. На третий день у него началась лихорадка, и страх обуял его. В конце концов он приполз к стене Страны слепых с намерением заключить мир. Он полз вдоль канала и звал, пока к воротам не вышли двое слепых. Он вступил с ними в переговоры.
– Я был безумен, – сказал он, – но я только недавно создан.
Это им понравилось.
Он сказал, что стал теперь умнее и раскаивается в своих проступках.
И тут неожиданно для себя он расплакался, потому что был слаб и болен, но они это сочли за добрый знак.
Его спросили, считает ли он по-прежнему, что умеет «видеть».
– Нет, – сказал он. – То было безумие. Это слово ничего не значит, меньше чем ничего.
Его спросили, что у нас над головой.
– На высоте десятью десяти человеческих ростов над миром простирается крыша… каменная крыша, гладкая-прегладкая…
Он опять истерически разрыдался.
– Не спрашивайте больше ни о чем, дайте мне сперва поесть, или я умру.
Он ожидал жестокого наказания, но слепые умели проявить терпимость. Они усмотрели в его мятеже лишь новое доказательство того, что он слабоумный и стоит на низшей ступени развития. Его просто выпороли и велели ему исполнять самую тяжелую черную работу, какая только нашлась, и он, не видя, как иначе заработать свой хлеб, покорно делал, что ему приказывали.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
