Роберт оглядел одноэтажное каменное строение.
— Ого! «Осторожно! Злая собака», — сказал он, подойдя к воротам.
Как-то раз сюда вломился вор. Конечно, не стал обращать внимания на эту надпись и украл несколько драгоценностей. Уходя, прилепил к этой надписи бумажку со словами «Не клевещите на животных!»
— Я уже давно не верю тому, что написано, — сказал Роберт. Он открыл калитку и пропустил Мари-Луизу вперед.
— И правильно делаете.
Он заметил, что около дома рассажено множество роз. Они зашли внутрь. Хозяйка зашторила салон и зажгла свечу — ароматную свечу.
— В мае у нас поздно темнеет, — сказала она. — Будем ужинать? Я иду на кухню.
Пока Мари-Луиза готовила ужин, Роберт успел рассмотреть развешанные по стенам картины. Это были репродукции с Модильяни, Матисса и Гогена. На картине Гогена «Утро на Таити» в гуще джунглей женщина черпала воду из ручья, а в кустах испражнялся философски настроенный туземец мужского пола.
— Меня беспокоит, что будет, если Том узнает, что у меня был гость, — сказала Мари-Луиза, накрывая на стол.
— Не загружай себе голову, загружай рот, — сказал Роберт, схватив столовые принадлежности и принявшись за поставленную перед ним рыбу.
— Я буду есть без ножа. В мире 840 миллионов употребляют за едой ножи и вилки, миллиард 480 миллионов — палочки, а миллиард 680 миллионов до сих пор берут еду пальцами.
— Будем вести себя так, как поступает меньшинство. Разве ты всегда поступаешь иначе? Твой Интеллектуальный коэффициент причисляет тебя к элите.
— Мне бы хотелось быть причисленной к элите по моему Коэффициенту доброты.
— Ты исключительна уже из-за своих длинных ног и сводящего с ума задика, — сказал Роберт.
— Ну, я жду рассказа о твоей дочери.
— Три года назад вдовец Роберт Шарка бросился к телефону ранним утром четвертого марта. Звонили из бассейна. Воспитательница, всхлипывая, пролепетала: исчезла Рута. Отпросившись с работы, через полчаса я уже был в бассейне. «Нигде не находим вашей дочери. Может, она от меня сбежала? Может, сейчас она на пути домой», — °хала воспитательница. Я заставил ее все рассказать по порядку. «Тренировка, как всегда, началась в восемь утра. Собрались все дети. Не было только Джона. Он опаздывал. Рута даже немного огорчилась, что его нет. Ведь вы знаете, Джон ее кавалер. Рута тайком полюбила Джона. Ну, знаете, какая любовь у двенадцатилетних детей. Кажется, я видала, как Рута залезла на трехметровый трамплин, раскачалась и исчезла… Исчезла… Могу поклясться, я не видала, чтобы она нырнула. Она не могла утонуть, потому что не коснулась воды. Она исчезла в тот момент, когда оттолкнулась от трамплина… Вы скажете, старая негритянка рехнулась, но я вам говорю истинную правду… Я потребовала у тренера, чтобы он спустил воду, и воду спустили. На дне было несколько купальных шапочек, а Руты, ясно, не было. «Я попросил ее спрыгнуть «козликом», — рассказывал тренер. — Ну, знаете, группировка и прыжок вперед с вытянутыми руками… Сотни раз она исполняла этот прыжок, и все кончалось благополучно. Ну, а в этот раз она пропала прямо с трамплина. Не я один — дети тоже видели. Она раскачалась на трехметровом трамплине и испарилась». Я расспросила детей. Джон, пришедший чуть позднее, сказал, что это, наверное, месть. Дома Рута видела мало любви и внимания, потому и убежала». Я стал кричать на воспитательницу и на тренера, грозя им судом. Хорошенько проверив у воспитательницы Коэффициент доброты, мы, думаю, нашли бы, что ей нельзя работать с детьми. Она не любила Руту, была нервной, часто подымала голос. Для тренера же самым главным был спортивный результат. Он не стремился к более глубокому контакту с детьми. В государстве Нобль они стали бы безработными либо были бы вынуждены заняться чем-нибудь другим, что им по силам. Когда я уже потерял надежду что-либо выяснить, Джон сказал, что видел высокого крупного мужчину с головой, обритой, как у Тэле Савала. Но того крупного лысоголового отыскать было невозможно. Может, это был отец кого-нибудь из детей — кто его знает. Я сообщил полиции о свершившемся факте и сидел дома в надежде, что Рута объявится. Когда Лоретта забеременела, я дал себе слово, что ребенок станет выражением моих наилучших умственных и духовных способностей, что в это творчество я вложу свои лучшие силы. По плану Рута должна была получить в университете медицинское образование и стать чемпионкой по прыжкам с трамплина. Ведь мне не удалось насладиться лаврами гонщика. Хотел, чтоб хотя бы дочь понежилась в лучах славы. Но, как говорят, хлеба моих мечтаний загнили на корню. На другой день позвонил какой-то мафиози и потребовал за Руту полмиллиона долларов. Откуда у меня такие деньги? Мой отец — казначей Верховного комитета по освобождению Литвы, ради внучки он мог опустошить литовскую кассу… Я понял. Это был замысел русских… Это русские похитили мою дочь и требуют огромного выкупа, желая разорить ВКПОЛ… У полиции ничего не вышло. Вот уже три года… Я без надежды и без будущего. Правда, Хонда меня заново взбодрил, пообещав, что детективы Нобля отыщут мою дочь…
Отчего все так сухо, подумал Роберт. Отчего мой рассказ получился такой сухой? Неужели человеческая коммуникация настолько бессильна передать подлинные чувства и крик души. Ведь я не передал сотой части своих переживаний и эмоций. Да. Я сидел дома и ждал телефонного звонка. Напряжение достигло апогея, и я прослезился, услышав по радио американский гимн. Сам по себе гимн для меня ничего не значил. Вероятно, я мог прослезиться от любой мелодии. Мое жизненное творчество потерпело полное фиаско. Вместе с дочерью я утратил смысл существования. Я лежал лицом к стене и ждал конца света. В водосточных трубах громыхал тающий снег. Я прислушивался к звукам улицы и думал о Руте. Старался себе представить, в какие условия попала моя сирота. Первые недели без Руты я вспоминаю как сплошной кошмар. Мною овладела пустота. Я был опустошен, и другие люди казались мне пустыми, недостойными интереса. В моей иссыхающей душе отчуждение приобрело царские права. Разговоры с людьми казались поддельными. Я наблюдал за собой со стороны, словно жил не я, а мой двойник. Не было ничего, что бы казалось достаточно важным. Жизнь текла, как во сне. О том страшном состоянии я бы мог рассказывать три часа подряд. Пробыв полгода в тюрьме одиночества, я отправился в Афганистан. Это не значит, будто я искал себе смерть. Скорее всего, это было усилие восстановить конкретную Деятельность. Меня должно было пробудить грубое дыхание смерти. Ха-ха-ха. Но у меня пропало настроение. Иду в свою гостиницу.
Роберт внезапно поднялся, собираясь уходить.
