Ленин слушал внимательно, и от его взгляда не скрылись даже самые малые остатки впечатлений и невысказанных мыслей товарищей.
— Я чувствую, что товарищ Урицкий недоволен доверием, оказываемым мной Дзержинскому. Я не хочу, чтобы между нами возникали недоразумения. Дзержинскому поручено деликатное дело, чтобы не подвергать опасности вас — израилитов. У меня имеется информация, что община предупреждала вас… Это так?
Помолчав, они кивнули головами.
— Тогда закончим с этим! Надеюсь, теперь вы поняли? Я доверяю Дзержинскому, потому что он напоминает мне адскую машину, переполненную ненавистью.
— Он сумасшедший, маньяк! — с истерическим пафосом воскликнул Зиновьев. — Знаете ли вы, товарищ, что он шпионит даже за нами?!
Ленин доброжелательно улыбнулся, что заставило товарищей усилить бдительность. Им была знакома эта улыбка. Она вызывала опасение, что сейчас последует тяжелый, разящий, неожиданный и быстрый удар.
Однако Ленин весело рассмеялся и сказал:
— Этот бешеный поляк просил меня недавно, чтобы я распорядился следить за ним самим. Такой он фанатик! Не верит никому, даже самому себе!
— Неделю назад он завлек к себе Малиновского и приказал убить! — воскликнул, топая ногами, Урицкий. — И наверняка убил, потому что с того времени никто не видел товарища Малиновского!
Ленин сощурил глаза и прошептал:
— Немного поспешил… Только немного… Тем временем этот агент царской полиции принес нам больше пользы, чем вреда… Но рано или поздно он должен был погибнуть… Скоро он бы не был нам нужен.
Безразлично махнув при этом рукой, он добавил:
— Товарищи! В течение трех оставшихся до нового года дней вы должны раструбить в прессе во все трубы иерихонские, что пролетариат должен взяться за оружие и дать немецким империалистам отпор от красной столицы. Направьте на это всю свою энергию и способности! Запустите в действие агитационную машину!
— Армия не хочет еще раз подставлять свою голову, — заметил угрюмо Антонов.
— Да! — буркнул Муралов. — Им отлично известно, что нам не хватит военных материалов и провианта. На гражданскую войну пойдут, а биться с внешним врагом не согласятся!
— Тогда мы пошлем вооруженных рабочих, революционный пролетариат! — воскликнул Ленин. — Французская революция показала, на что способен даже невооруженный народ!
Троцкий ядовито усмехнулся.
— Французская, а не российская… — прошипел он.
Ленин вдруг так искренне рассмеялся, что в глазах его проступили слезы.
— Вы ничего не понимаете! — говорил он, заходясь смехом. — Я ведь знаю, что после первых немецких очередей из пулеметов наши отряды разбегутся как стая мышей! Но наше выступление будет иметь архиважные последствия. Послушайте!
Подходя к каждому по очереди, беря за руки и хлопая по плечу, он сквозь смех объяснял:
— Революционная армия выступила… Мы помпезно обставим это urbi et orbi, хо, хо! Мы сумеем красиво обыграть данный факт! Что из него следует? Замолкнут наши клеветники—социалисты из агонизирующего после Керенского Совета; задумаются контрреволюционеры, мечтающие о создании новой добровольной армии; мы перетянем на свою сторону офицеров, которых потом не отпустим; поднимут головы французы и англичане и наверняка с новой силой ударят на западе; немцы вынуждены будут снять с нашего фронта несколько дивизий и станут более сговорчивы для подписания с нами мирного договора; наше выступление против немцев раз и навсегда развеет подлые обвинения в том, что мы якобы состоим на службе у Германии; если бы так было, штаб Вильгельма должен был бы опубликовать компрометирующие нас документы, чего он никогда не сделает, потому что таких документов у него нет…
Все пребывали в недоумении.
Это был дьявольский план, просчитанный и учитывающий пророческое положение вещей.
— Макиавелли! — подумал Троцкий, с уважением глядя на желтое лицо и куполообразный ленинский череп.
— Да здравствует Ильич! — рявкнул возбужденный грузин Сталин.
Этот окрик тут же подхватили Муралов, Пятаков, Дыбенко и Антонов.
Спустя еще мгновение также остальные товарищи присоединились к горячей, стихийной овации в честь мудреца с монгольским лицом и хитрыми, веселыми глазами мелкого спекулянта.
Ленин смеялся, умело скрывая свою радость.
Он чувствовал, что одержал огромную победу и что товарищи, в которых он так нуждался, стали теперь его людьми.
Ему хотелось сделать свой триумф окончательным.
— Вы поняли мой план? Старательно и быстро займитесь его реализацией! Так как наше «чека» будет очень занято, давайте назначим товарища Володарского шефом политической разведки, Урицкого — руководителем вооруженных сил этого органа, а Дзержинскому отдадим самую грязную работу — суд. Я говорю: самую грязную, потому что дело это и кровавое, и такое, за которое нас будут проклинать, так как суд этот не будет руководствоваться никаким иным правом, кроме личного убеждения прокурора, судьи и палача в одном лице. Согласны?
— Не протестуем! — ответили товарищи.
— Отлично! Тогда за работу! — закончил совещание Ленин.
Товарищи вышли, а он бегал по комнате, потирал руки и, щуря раскосые, хитрые глаза, тихо, издевательски смеялся.
Три дня спустя сирена, установленная на крыше Смольного института, рычала долго и пронзительно, устанавливая новый лозунг, вбитый накануне при помощи газет и агитаторов в головы рабочих, окрестных крестьян и разных отбросов, извращенцев, преступников, околачивающихся вокруг «пролетарского правительства».
Ленин не ошибся.
Все предвиденное им исполнялось, словно по приказу опытного режиссера. Он ввел в заблуждение, запутал, обманул всех: союзников царской России, немцев, контрреволюционеров, социалистов, пролетариат и… собственных товарищей.
Думая о них, Ленин кривил губы и шептал:
— Они боятся Учредительного собрания как высшего проявления народной воли… Теперь это выражение будет ассоциироваться со мной… А я разгоню или растопчу Учредительное собрание, подпишу мир и подчиню все в течение года… Теперь никто не воспротивится мне!
Он решил нанести новый удар по сопротивлявшимся диктатуре пролетариата социалистам. Для этого в Михайловском манеже был созван большой информационный митинг. О нем кричали все газеты; развешанные на улицах красные афиши и плакаты призывали население на митинг 1 января 1918 года.
Накануне этого дня в комнате Ленина появился Володарский в обществе незнакомца с нервными жестами и бегающими глазами.
— Я привел моего помощника товарища Гузмана, — обронил Володарский. — Мы хотим сообщить о важном деле. Нас никто здесь не подслушает?
Ленин пожал плечами и ответил, улыбаясь:
— Здесь? Наверное, никто…
— Товарищ, у нас имеется тайная и совершенно точная информация. Одна организация готовит покушение…
— На кого? На меня? — спросил он.
— Мы не знаем, на кого точно. Нам сообщили только, что на народных комиссаров, — прошептал Гузман, поднимая вверх палец.
— Какая же это организация? — спросил Ленин и с интересом ждал ответа, не спуская подозрительного взгляда с глаз комиссаров.
После недолгого размышления ответил Володарский:
— Это смешанная организация… В ее составе есть белые офицеры и социалисты-революционеры… насколько нам известно…
— У вас не точная информация! — воскликнул Ленин. — Царские офицеры не участвуют в этом. Они уже тысячу раз могли совершить покушение, но не сделали этого. Им не хватает духа и смелости… Они живые, политические трупы! Социалисты-революционеры или… Впрочем, это не имеет значения! Что же нам делать с этим заговором? Вам известны предполагаемые исполнители покушения?
— Нет! Мы знаем только, что покушение подготовлено, — ответил Володарский. — Мы пришли, чтобы отговорить вас, товарищ, от выступления на завтрашнем митинге!
Ленин прошелся по комнате.
Он сжимал кулаки и смеялся.
— Отговорить меня? Я ведь уже объявил, что произнесу речь! Я выступлю, товарищи! — возразил Ленин.
Они смотрели на него с недоумением.
— Вы думаете, что меня можно запугать? Человеку, который уже давно не думает о себе, не известен страх. Вы же знаете, что за границей я ходил один на встречи с агентами политической полиции? Помните, как, приехав перед июльским выступлением в Петроград, я ходил по казармам, произносил речи? Я проходил тогда сквозь шеренги ненавидевших меня вооруженных офицеров бывшей царской гвардии и солдат, уверенных в том, что я предатель родины, и готовых меня растерзать. Это случалось не раз и не два, а десять, двадцать! Результат всегда был один и тот же! После моего выступления солдаты выносили меня на руках, а офицеры вынуждены были прятаться от гнева обманутых ими рядовых! Так будет и на этот раз. Как только я начну говорить, никто не посмеет напасть на меня. Никто!
