режим «грозного самодержца» — спектакль, разыгрываемый им виртуозно.
— Это что за тайные пиршества⁈ — проревел он так, что колбы на верстаке ответили жалобным звоном. — Почему я, Император, о лучших изобретениях своего генерала узнаю последним⁈ Меня, значит, солдатской водкой поить, а себе, втихаря, нектар богов варить⁈
Ну вот, началось. Я мысленно закатил глаза. За спиной царя Людовик с интересом приподнял бровь, а де Торси едва прятал усмешку. Анна чуть зарделась, однако царский взгляд выдержала стойко.
— Не гневайся, Государь, — поднялся я, натягивая на лицо самую серьезную мину. — Проводим испытания нового напитка… На добровольцах.
Пётр фыркнул, оценив ответный ход.
— Испытания? — Он подошел к столу, бесцеремонно взял мою чашку и втянул носом аромат. — Пахнет не дурно. Ну-ка, дай отведать твоего напитка.
Сделав глоток, он застыл. Глаза его расширились. Второй глоток, уже жадный, последовал немедленно. С грохотом поставив чашку на стол, он уставился на «Аннушку». Да, первая в мире кофеварка мной названа именно так. Русская кофеварка «Аннушка».
От притворного гнева во взгляде Государя не осталось и следа — лишь незамутненный восторг.
— Это… — он повернулся ко мне. — Это как работает?
Пока я, проклиная все на свете, готовил новую порцию для монархов, на пальцах объясняя физику процесса, французы с любопытством изучали мои поделки. Петра восхищала в первую очередь механика:
— Ишь ты, само вверх, само вниз! Вот голова!
Людовик же XIV, как истинный ценитель, оценивал эстетику. Его тонкие, аристократичные пальцы скользили по полированной меди, он цокал языком, восхищаясь чистотой богемского стекла. Его взгляд оценивал изящество линий — истинный предмет роскоши.
Когда я подал им свежесваренный кофе, реакция превзошла все ожидания. Пётр пил большими глотками, крякая от удовольствия. Людовик, напротив, пригубив, застыл. Он закрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри, и лишь затем сделал еще один, медленный, осмысленный глоток.
— Невероятно, — произнес он тихо. — Ни горечи. Ни осадка. Только… вкус. Маркиз, вы когда-нибудь пробовали нечто подобное?
Попробовав, де Торси медленно покачал головой. Взгляд его изменился, стал цепким. Он смотрел сквозь меня, сквозь кофеварку, и в его голове, казалось, уже щелкали невидимые счеты, переводя аромат напитка в вес на дипломатических весах.
— Мсье, — обратился он ко мне, — то, что подают в Версале, по сравнению с этим — грязная лужа. Каким образом вы добиваетесь такой чистоты?
Ох, как гордо посмотрел на меня Государь.
Пока я растолковывал про фильтр и точный температурный режим, де Торси обменялся со своим королем коротким, многозначительным взглядом. Этот напиток, сама изящная машина служили убедительным доказательством того, что русская мысль, которую они привыкли считать грубой и прямолинейной, способна порождать высочайший уровень утонченности. Это наносило сокрушительный удар по их главному стереотипу о нас.
— Смирнов! — допив свою порцию, Пётр хлопнул меня по плечу. — Требую! Мне нужна такая же. Нет, не такая. Лучше! Вдвое больше, чтобы на всю свиту хватало! С позолотой! И чтобы наверху, вместо этой пимпочки, — он ткнул пальцем в ручку на крышке верхней колбы, — был двуглавый орел! Из литого серебра! Сделаешь?
— Сделаю, Государь, — выдохнул я, потирая плечо. — Куда ж я денусь.
— Ваше Величество, — тут же вмешался де Торси, обращаясь к Людовику, но не сводя с меня глаз. — Полагаю, такой шедевр должен украсить и наш двор. Это станет лучшим символом дружбы наших великих держав.
Он повернулся к Анне Морозовой, которая все это время скромно стояла в стороне, но, я был уверен, не упустила ни единого слова и уже все просчитала. Ее час настал.
— Мадемуазель, — его голос стал бархатным и вкрадчивым, — не могли бы мы обсудить возможность… торгового соглашения? Его Величество был бы счастлив заключить эксклюзивный контракт на поставку подобных устройств и, разумеется, этих чудесных зерен ко французскому двору. Мы готовы заплатить любую цену.
На губах Анны появилась едва заметная, деловая улыбка.
— Я уверена, господин маркиз, мы найдем взаимовыгодное решение. Мои приказчики подготовят предложение к утру.
Вот так. За несколько минут мой скромный, личный подарок, рожденный из простого человеческого чувства, превратился в предмет государственной важности и потенциальный экспортный товар. Я смотрел на Анну, с невозмутимым видом обсуждавшую с французом объемы поставок, на сияющего Петра, уже мысленно пившего кофе из своей будущей позолоченной машины с орлом, и чувствовал себя тем самым учеником чародея, который запустил механизм и теперь понятия не имеет, как его остановить.
Вечером, когда суета в лагере улеглась, а монархи отбыли почивать, воздух в моем отсеке начал душить. Я выбрался наружу. У самой кромки лагеря, там, где свет фонарей тонул в сырой темноте, стояла Анна. Она смотрела на огни ночного Антверпена, и сырой ветер с реки Шельды трепал выбившиеся из прически пряди. Закутанная в шаль, она, казалось, совсем не замечала холода.
— Не спится, Анна Борисовна? — подошел я.
Она обернулась. В полумраке ее лицо выглядело усталым.
— Размышляю, Петр Алексеич. День выдался… громким.
Какое-то время мы молчали, глядя на темную воду канала, в которой дрожали размытые отражения портовых фонарей. Из города доносился скрип корабельных мачт, далекие крики и запах смолы с гниющими водорослями.
— Кто бы мог подумать, — усмехнулась она, — что чашка кофе способна всколыхнуть большую политику. Маркиз де Торси уже прислал своего секретаря. Готов платить золотом за право называть вашу кофеварку «королевской».
— Он платит не за железку, — ответил я, поднимая воротник. Ветер пробирал до костей. — Он платит за право заявить в Версале, что утонченность теперь живет во Франции.
— У вас удивительный дар, Петр Алексеич. — В ее глазах блеснула знакомая ирония. — Все, к чему вы прикасаетесь, превращается в оружие. Будь то паровой молот или… кофейник. Что дальше? Боевые самовары?
Я усмехнулся.
— Если для дела понадобится… будут и самовары.
В тишине громко отдавались наши шаги, когда мы пошли вдоль ряда застывших, дышащих остывающим металлом «Бурлаков». Мы оба вымотались.
— А если серьезно… — я заговорил, глядя на ее профиль, очерченный светом далеких огней. — Этот проект… он первый, который я делал не по приказу и не из государственной нужды. А просто для вас.
Она остановилась, глядя на меня прямо, без кокетства.
— Зачем?
— В благодарность, — слова, привычные для других, у меня застревали в горле. — За все. За Гаагу. За то, что терпите этот походный бардак. За… тот кофе у костра.
Она ничего не ответила, едва заметно улыбнулась и двинулась дальше.
— Я боюсь, Петр Алексеевич, — вдруг произнесла она тихо и серьезно. — Вся наша «Общекомпанейская Казна» держится на одном — на доверии. На вашем имени и воле Государя. Это колосс на глиняных ногах. Один сильный удар, как в Гааге, — и все
