натуралист.
— Именно. А теперь… — я взял вторую склянку, где был заранее подготовленный мной коллоидный раствор. — Те же чернила. Из той же партии.
Капнув их во вторую банку, я добился того же эффекта — вода потемнела. На первый взгляд — никакой разницы.
— Андрей Константинович, будь добр, свет.
По моему знаку Нартов, заранее проинструктированный, с помощью системы линз и заслонок направил на банки узкий, как лезвие, луч от мощного фонаря. Первая банка с истинным раствором пропустила свет насквозь. А вот во второй зрелище заставило Брейне невольно податься вперед: в толще темной воды проявился отчетливый, плотный, светящийся конус. Невидимый в воздухе луч света стал здесь почти осязаемым.
— Боже мой… — прошептал Брейне, прильнув к стеклу. — Самосветящаяся материя! Новая форма жизни! Нужно ее препарировать!
— Какая жизнь, господин Брейне, — проворчал Нартов, глядя на феномен глазами механика. — Тут механика простая, только мы ее не видим. Может, в стекле дело? Или в саже есть что-то…
Остерман молчал, однако в его глазах отражался не научный интерес, а холодный расчет.
— Весьма занятно, — наконец произнес он. — А нельзя ли такой «светящейся водой» писать невидимые письма, которые проявляются только при особом свете? Для дипломатической почты было бы бесценно.
Я едва сдержал улыбку. Боже мой, они сейчас договорятся до философского камня. Хотя это всего лишь физика.
— Это и есть загадка, господа, — подвел итог я. — И в мире есть только один человек, кто может ее разгадать. Или не сможет…
Тем же вечером я уселся за письмо, вооружившись самой простой бумагой и обычными чернилами. Выводя заголовок — «Почтенному мастеру Антони ван Левенгуку от инженера-механика Петра Михайлова», — я выбрал тон уважительный, однако говорил как ремесленник с ремесленником. Подробно описав наш опыт и приложив инструкции по приготовлению растворов, я не просил о помощи — я бросал вызов.
«…мы, люди простые, не в силах постичь природу сего чуда, — выводил я. — Полагаем, ответ кроется в самом строении воды или чернил, в мире, невидимом для простого глаза. Молю вас, почтенный мастер, взгляните на эту „светящуюся воду“ в ваши чудесные стекла. Мой друг-натуралист клянется, что не видит там ни единой живой твари, а мой товарищ-механик утверждает, что там есть нечто, преграждающее путь свету. Если ваши глаза, что видят сокрытое, не найдут в этой воде ничего, то что же заставляет луч сиять?»
Его микроскопы, даже самые мощные, не покажут коллоидных частиц. Он увидит лишь пустоту. Пустоту, которая светится. Для человека, всю жизнь верившего, что может увидеть все, это станет мощнейшим ударом по самолюбию.
В конце я добавил: «Не смею отрывать вас от великих трудов личным визитом. Вскоре я отбываю с посольством моего Государя во Францию. Если вы, почтенный мастер, сочтете возможным поделиться вашим открытием, прошу направить письмо в Версаль, в резиденцию русского посольства. Для Петра Михайлова».
На рассвете простая деревянная шкатулка с письмом и двумя запечатанными сургучом склянками отправилась в Делфт с гонцом Ушакова. Интеллектуальная ловушка захлопнулась.
На следующий день под сухую барабанную дробь мы вкатились в Лилль. Нас не встретили ни враждебным молчанием, ни показным радушием. Воздух был пропитан дисциплиной. Лилль оказался городом-гарнизоном, чье каменное сердце билось в ритме плаца. Его комендант, старый маршал Буффлер — седой волк, переживший десяток осад, — осматривал наши «Бурлаки» с цепким взглядом артиллериста, прикидывающего дистанцию. В этом взгляде была профессиональная оценка силы.
Пётр, конечно, тут же окунулся в свою стихию. Для него цитадель Вобана, «королева крепостей», была куда интереснее всего виденного ранее. Забыв о сане, он, как мальчишка, лазил по бастионам, трогал холодный, позеленевший от времени камень и заглядывал в амбразуры. Нартов не отставал, лихорадочно зарисовывая в свой альбом хитроумные системы контрэскарпов. Польщенные таким вниманием, французские инженеры с гордостью водили нашего царя по своему детищу, сыпля терминами и математическими выкладками.
Однако за показной вежливостью французов сквозило напряжение. В воздухе витало соперничество двух философий войны. Для учеников великого Вобана, война оставалась геометрией. Наши же дымящие стальные монстры, в их глазах были воплощением варварской силы. Они смотрели на наши машины свысока — как математик на кувалду.
Противостояние вышло наружу на пиру. В зале молодой полковник де Вальер, один из ведущих инженеров крепости, заявил:
— … таким образом, — чеканил он слова, — против логики камня и стали, господа, есть лишь один довод — еще больше камня и стали. Грубая сила здесь бессильна.
Он смерил меня откровенно вызывающим взглядом.
— А если сила будет не грубой, а умной, полковник? — спросил я.
— Ум инженера проявляется в обороне, генерал, — усмехнулся он. — Ваши машины, без сомнения, чудо механики. Хотя здесь, у этих стен, они лишь громоздкие мишени. Любая атака на укрепления Вобана — это кровь. И долгие недели осады.
— Недели? — до этого скучающе разглядывавший лепнину Пётр вскинулся, слова француза задели его за живое. — Мои машины способны решить вашу задачу за день!
Де Вальер сдержал смешок. За ним чуть не прыснули и другие французские офицеры. Понесло Государя. Сейчас наобещает с три короба, а мне потом расхлебывать.
— За сдень, сир? Разве что во сне. Это невозможно.
— Спорим? — глаза Петра загорелись безумным огнем. Он вцепился в эту идею, как бульдог. — Спорим, что одна машина моего генерала пройдет ваш хваленый бастион?
— Государь… — попытался я его урезонить, но было поздно. В глазах царя полыхнул отблеск витебской бойни. Он не рисковал, он был абсолютно уверен. Он помнил, как один «Бурлак» раскатал в кровавую кашу тысячу гусар, и в его мире эти машины были абсолютным оружием, которому не страшны никакие каменные стены.
— На что спорим, полковник? — гремел Пётр.
— Если вы проиграете, сир, — де Вальер, войдя в раж, принял вызов, — вы подарите нам одну из ваших самоходных мастерских. Для изучения.
Я затаил дыхание. Поставить на кон «Бурлак»? Пётр на мгновение запнулся, но отступать было уже нельзя.
— А если выиграем мы, — Пётр оскалился, — вы передадите нам комплект чертежей ваших новых осадных мортир. Идет?
В зале возникла заминка. Такое решение полковник принять не мог. Маршал Буффлер лишь покачал головой. Слово взял маркиз де Торси.
— Господа, столь высокие ставки требуют высочайшего арбитра.
Все уставились на Людовика:
— Мой брат Пётр бросает дерзкий вызов. Я принимаю его. Пусть разум и искусство решат, кто прав. Ставки утверждены.
Спор офицеров мгновенно перерос в личное пари двух монархов.
И в этот момент я осознал, что это мой шанс. Шанс не просто выиграть чертежи, а сокрушить их высокомерие.
— Мы принимаем это пари, — крикнул я. — Но с одним условием.
Все взгляды тут же впились
