тишину любят. Узнаю, что языком чешешь о том, что в моем доме творится, — выгоню в тот же день. Это и тебя, Стеша, касается.
— И не только выгонит, но и выпорет как сидорову козу, — добавила Марья Алексеевна, неодобрительно на меня глядя.
Я вернула ей такой же неодобрительный взгляд — еще не хватало детей пороть! — но вслух спорить не стала. Не время.
— Могила! — Акулька приложила ладонь по очереди к груди, губам и лбу. Стеша повторила этот жест.
— Герасим, проводи ее, — сказала я.
Девочка шагнула, оставив на полу следы песка. Я подняла взгляд на край ее юбки — обтертый, покрытый въевшейся, кажется, намертво грязью.
— Нет, погоди.
Обе снова озадаченно уставились на меня.
— Руки покажите, — велела я. Ну прямо как в детском саду!
Обе протянули мне ладони — широкие, мозолистые. Покрутили тыльной стороной вверх, явив обломанные ногти с черной каймой.
Я мысленно схватилась за голову.
— Так. Сегодня никаких бумаг, обе займетесь стиркой и мытьем посуды.
Заодно и руки отмоют.
— Значит, вы нас обеих берете? — спросила Стеша.
— Да, обеих.
Девочки радостно переглянулись.
— Тогда позвольте, барыня… — Не дожидаясь моего разрешения, Стеша шагнула к печи, открыла заслонку и сунула голову внутрь.
— Что ты делаешь?
Я метнулась к ней остановить, но она уже выпрямилась. Я выдохнула, поняв, что печь хоть и горяча, но дрова давно прогорели, а углей недостаточно для того, чтобы обжечь так быстро.
— Если на работу приняли, надобно в печь сунуться, чтобы хозяин признал.
— Хозяин? — моргнула я, наблюдая, как и Акулька сует голову в печь.
— Ну да, дедушка, — охотно пояснила Стеша.
Я наконец сообразила. Домовой. Который, если ему не понравится человек, может садиться на грудь и душить. Сонный паралич, как объясняли в моем мире, но что, если в этом мире он существует?
Полкан, до того смирно лежавший у порога, подбежал ко мне, поставил лапы на юбку, заглядывая в глаза. «Что ты тут выдумываешь, хозяйка», — словно бы говорила его улыбающаяся пасть. Я погладила его, сама удивляясь дурацкой мысли, и повернулась к девочкам.
— Хорошо. Давайте вернемся к делам.
— Сменная обувь и одежда у вас есть?
Девочки недоуменно переглянулись. Вспомнив, что на барыню не подобает таращиться, снова уставились в пол, качая головами.
Марья Алексеевна притянула меня за локоть, зашептала в ухо:
— Глаша, о чем ты? У них хорошо если запасные лапти припасены да праздничный сарафан в сундуке хранится.
Я едва не застонала вслух. Придется обеспечивать работниц не только едой, но и одеждой. Но сначала — главное. То, о чем знает любой нормальный детсадовец… только не в этом мире.
— В моем доме у меня есть правила, которые все должны соблюдать. — Я быстро глянула на Герасима и добавила: — Все — это значит все.
Дворник поклонился.
— Первое. В уличной обуви на кухне не ходить.
Герасим неловко переступил лаптями и сдвинулся так, чтобы между мной и ним оказалась лавка. Девочки переглянулись. Акулька, более бойкая, все же решилась:
— Барышня, миленькая, зябко еще босиком.
Пришлось пояснить:
— На улице ходите в обуви, как обычно. Дома переобуваетесь.
Они снова переглянулись, я вспомнила, что другой обуви у них, скорее всего, нет. Вытащила из шкафа пустой мешок.
— Вот. Постираете и сделаете чуни.
— Поршни, — сообразила Стеша. Поклонилась. — Какие еще ваши приказания будут?
— Приходите с улицы — сразу на кухню и моете руки. С мылом.
На лицах девочек появилось почти одинаковое выражение. Я видела такие у учеников, которые не понимают смысла требований и поэтому предполагают, что сделают все по-своему, авось прокатит.
— Что-то не так? — приподняла бровь я.
— Барышня, миленькая, не гневайтесь, я не перечу, да только сколько ж это мыла переведется?
— Мыло барское, какая тебе разница?
— Намаешься с этим мытьем по десять раз, — выпалила Стеша. Ойкнув, закрыла рот ладонью.
— Продолжай, я не сержусь, — подбодрила ее я. — Но мне казалось, что руки помыть легче, чем грядку вскопать.
— Воля ваша, барышня, сколько ж их раз на дню мыть-то придется. Коли работы нет, еще туда-сюда, однако ж вы нас не прохлаждаться берете. То курятник, то огород, то воды али дров принести, то забежать варево проверить. Каждый раз руки мыть прикажете?
Я открыла было рот объяснить про микробов и тут же закрыла его. Покачала головой.
— Не пойму я вас. То хотите, чтобы хозяин вас признал, а то ленитесь ему честь оказать.
Они глянули друг на друга почти испуганно.
— Хозяину? — переспросила Акулька.
— Конечно. Дедушка любит, чтобы в доме чистота и порядок были и чтобы к съестным припасом только вымытыми руками прикасались.
— В первый раз слышу, — проворчала себе под нос Стеша. — Акулькин батюшка сколько примет знал, а такого не говорил.
— Зато он говорил, что хозяин в каждом доме свой, со своими привычками, — ответила ей Акулька, но в ее голосе тоже прозвучало сомнение.
— Именно, — поддакнула я. — Тетушка моя вон дом запустила, хозяина не уважила, и чем дело кончилось?
Девочки испуганно заохали, синхронно приложили ладонь сперва к груди, потом к губам и ко лбу.
— Да неужто сам он старую барыню топором? — ахнула Акулька.
— Сам не сам, но не предупредил и убийце позволил безнаказанно скрыться, — не сдавалась я. — Вас, может, и пожалеет по первости, но, сами же знаете, наказывать хозяин умеет. Может еду испортить, а то и животом заставить маяться.
Я помолчала, давая им осмыслить сказанное, и продолжала:
— Уличную работу и домашнюю в одной и той же одежде не делать. Если курятник почистили или там сорняки повыдергивали, а потом надо посуду помыть, в дом зашли и переоделись. — Не дожидаясь, пока они возразят, дескать, не во что переодеться, добавила: — Платья старой барыни я вам выдам.
— Не подходит корове золоченое седло, — буркнула Стеша.
Акулька толкнула ее в бок и затараторила:
— Спасибо за милость, барышня, но чересчур это щедро. Да и не подобает девкам с барского плеча платья носить.
— Засмеют.
— Это не милость, а униформа, — нашлась я. — Слыхали, как в богатых домах кучеров и привратников в кафтаны с золочеными галунами обряжают? Чтобы все богатство хозяина дома видели.
Марья
