успели взяться за ружья.
— Не стреляйте! — воскликнул гамбузино, видя, что они готовились уже спустить курки. — Они могут…
Но было уже поздно! Последние слова Педро потонули в раскате выстрела.
Медведь-самец, поднявшийся было на дыбы, опустился на все четыре лапы. Пуля попала в него, но рана была неглубока. Нетерпеливым движением он повернул голову и стал лизать свою рану. Окончив эту процедуру, он снова принял первоначальное положение, покачивая головою и рыча с яростью и болью.
Не обнаружив ни малейшего поползновения к отступлению, он и самка вдруг разом покинули свое место и быстро бросились в середину бивуака.
Нападение это совершилось так внезапно, что один несчастный ребенок, упавший в припадке испуга с дерева, не имел возможности спастись. Самка хватила его лапой по голове, и он остался на месте. Охваченные яростью рудокопы обступили ее, а ружейные пули так и впились в ее густую шерсть.
Разом грянуло от восьми до десяти выстрелов — и самка была убита.
Один из врагов был побежден, но оставался еще самый страшный.
Он направился прямо к палатке сеньоры Вилланева, которую защищали дон Эстеван, Роберт Тресиллиан, сын его, Генри, и гамбузино. Несмотря на малочисленность, это были неустрашимые бойцы, имевшие при себе, кроме ружей, еще ножи и пистолеты.
Не двигаясь с места, они храбро ожидали врага.
Педро живо скомандовал:
— Дайте мне выстрелить первому, сеньоры, и когда медведь обернется лизнуть свою рану, то метьте все под левую лопатку.
Опустившись на одно колено, гамбузино прицелился. Момент был самый подходящий. Огромное животное находилось уже на расстоянии лишь 10 футов от палатки, когда грянул выстрел Педро. Как он и предвидел, раненый медведь, как и в первый раз, обернулся лизнуть рану, и движение это оставило открытой левую лопатку. Четыре ружья одно за другим выпустили свои восемь пуль в эту цель, и все удачно: в шкуре животного образовалось зияющее отверстие величиною почти в человеческую голову.
Ножи, пистолеты и вновь заряженные другими рудокопами ружья не пришлось пустить в ход. Медведь издох, прежде чем эхо всех этих выстрелов смолкло.
Описанная нами сцена произошла гораздо скорее, чем мы успели рассказать ее. В действительности с момента появления животных на лужайке и до падения их обоих мертвыми посреди бивуака прошло лишь несколько минут.
Исход, однако, мог быть и совсем другой. Обыкновенно борьба с бурыми медведями кончается менее счастливо, и рассказывают многочисленные случаи, когда под лапами разъяренного зверя погибала чуть ли не половина лагеря.
Все пули рудокопов попали в цель благодаря близкому расстоянию, с которого они стреляли, так как крепкая и густо обросшая шкура бурых медведей почти непроницаема для пуль, и бывали случаи, что, получив, с полдюжины ран, звери удалялись как ни в чем не бывало.
Все поспешили к телу несчастного ребенка, убитого самкой. Он был страшно изуродован.
— Это Паблито Роайс, — раздался женский голос.
И все участливо воскликнули:
— Бедный, бедный Паблито!
Отчаянию матери не было границ. Невозможно было оторвать ее от тела сына; с пылкостью женщин своей страны она рвала на себе волосы, оглашая воздух криками. Безумная любовь к ребенку побуждала ее желать собственной смерти.
Все сочувствовали ей от чистого сердца.
Во время этой тревоги на лугу ничего нового не произошло. Индейцы, без сомнения, поняли причину выстрелов, доносившихся до них. Как только все стихло, Генри убедился, что Крузадер был на том же месте. Больше этого молодой Тресиллиан и не мог пожелать. Похоже, краснокожие еще не заметили коня. Но это не могло продолжаться долго; злополучное ржание красавца Крузадера неминуемо привлечет их внимание, и они не замедлят пуститься за ним в погоню. Вскоре Генри с прискорбием увидел, как человек пятьдесят краснокожих всадников степенно и организованно вышли из корраля и начали развертывать свой фронт, чтобы окружить коня.
Крузадер прекрасно видел их, но продолжал есть траву, как бы не замечая опасности и желая лишь получше набить себе брюхо после столь длительного поста. На расстоянии нескольких шагов от него находился ручей; казалось, конь ни о чем больше не мечтал: вода и трава — вот и все, чего он мог желать.
Койоты приближались. Крузадер не двигался с места.
Неужели же, устояв в первый раз, он легко попадет теперь им в руки? Сердце Генри сжалось.
— На этот раз, — сказал один из его товарищей по караулу, — конечно, Крузадер будет взят.
— Как знать? — возразил Педро, возвращавшийся из бивуака. — Я буду очень удивлен, если Крузадер попадется в такую грубую ловушку. Скорее, он сыграет какую-нибудь шутку с краснокожими… Вот, погодите.
Действительно, дикари, появившиеся, в свою очередь, вблизи ручья, с радостью увидали, что он был превращен ливнем в непроходимый поток, окруженный настоящей пропастью.
Все теснее и теснее суживался круг индейцев. Крузадер должен был очутиться, по-видимому, между ними и потоком, и им оставалось сделать лишь несколько шагов, чтобы завладеть конем. Они были уверены, что ни одно животное, одаренное самым обыкновенным инстинктом, не рискнет броситься в шумящие воды потока из-за гораздо меньшей опасности — быть пойманным.
Но они ошибались в этом. Увидев себя уже почти в руках индейца, руководившего этой вылазкой, Крузадер сделал великолепный прыжок, бросился в самую середину волн, исчез в облаках рассыпавшейся вокруг него брызгами пены и, немного спустя, очутился на другом берегу. На мгновение он остановился, отряхнул гриву и пустился по направлению к большому соседнему лесу, где и скрылся окончательно.
— Ну, что я вам говорил?! — вскричал Педро. — Крузадер одурачил их. Этот конь просто сущий дьявол. Никогда бы он так спокойно не стоял там, если бы не был уверен, что только он один может перебраться через наполнившийся от дождя ручей.
Генри Тресиллиан не сходил со своего поста. С сильно бьющимся сердцем переживал он эту новую победу своего коня. Когда он увидал, как одураченные индейцы понуро повернули к своему лагерю, глубокий вздох вырвался из его груди.
ЖИЗНЬ НА ЗАТЕРЯВШЕЙСЯ ГОРЕ
Вслед за описанными нами событиями наступил период относительного спокойствия, во время которого обе стороны наблюдали друг за другом.
Осаждавшие, не помышляя, по-видимому, о приступе, в то же время не оставались бездеятельными. С возвышенности видно было, как они ходили взад и вперед, исчезая и появляясь вновь. Можно было подумать, что им доставляло удовольствие прогуливаться вокруг горы. Но с какой целью? Это-то и старались узнать осажденные.
Подобного рода дозоры происходили главным образом ночью и почти беспрерывно.
С высоты горы, когда позволял ночной свет, дон Эстеван и товарищи его следили за этими таинственными передвижениями.
Индейцы с
