Поленья в печке уже все сгорели, Мери поднялась, чтобы подкинуть еще, и неожиданно ойкнула. Я с удивлением посмотрела на нее.
– Неужели бывает такое счастье, – проговорила она печально, – когда не больно? Признаюсь: я много, много лет живу с болью. Постоянная боль…
Я глядела на нее, пораженная. Ведь сколько она со школьниками в походы в горы ходила, по Москве с нами без устали моталась, когда мы приезжали на традиционные встречи, – и никогда никаких охов и ахов!
Я вдруг увидела, как изменилась ее некогда стройная фигура. Когда-то она была очень красива, словно черкешенка со страниц Лермонтова, прекрасная горянка, «как южный плод румяный, золотой, обрызганный душистою росою». Много воды утекло с той поры…
У Мери было какое-то колдовское свойство – заряжать жизненной энергией. Поговоришь с ней – и становишься мужественнее, сильнее. Я училась у нее и мудрости, и способности разрешать любой конфликт.
Она и сейчас со мной. Недаром на Кавказе говорят, что человек жив до тех пор, пока его кто-то помнит. А Мери Авидзба прожила жизнь, имея крылья за спиной, «Крылья Апсны». Апсна – так в древности звалась прекрасная, гордая страна у Черного моря. Абхазские поэты называли Мери Крыльями Апсны, потому что у нее были крылья мужества, энергии, дружбы и любви к людям, такие же, как и у самой Абхазии. Крылья, которые нельзя терять ни при каких условиях. Они нужны всюду – и в небе, и на земле.
Трагедия фронтовой любви
Говорят, память солдата как раны. Со временем они затягиваются, но в непогоду ноют. Так и память – нет-нет да и растревожит сердце воспоминаниями о минувших днях, о военной юности, о друзьях-товарищах…
Ее звали Аня. Она была невысокого роста, широкий армейский ремень подчеркивал тонкую талию. Густые брови и ресницы оттеняли голубые глаза. Во всю щеку – нежный румянец. Аня была очень мила, улыбчива, добра и совершенно не умела обижаться.
Как-то в ожидании экипажа, улетевшего на разведку погоды, мы собрались всей эскадрильей, разлеглись на зеленой траве аэродрома. Вспоминали домашний уют, своих друзей, мирную жизнь. Незаметно разговор зашел о любви. Некоторые наши летчицы были замужем, имели детей. Но большинство знали о любви только по книгам да фильмам.
– Понимаете, девочки, чего я боюсь, – вдруг сказала Вера Маменко, наш механик, – погибнешь вот вдруг и даже ни с кем не поцелуешься. Обидно ведь!
Анка в шутку сказала, что если она кого и полюбит, то только моряка.
– Эх, морячка милая моя! – обняла ее Нина Алцыбеева. – После войны найдешь своего моряка.
Брошенное невзначай слово «морячка» накрепко пристало к девушке. Местные жители даже думали, что это ее фамилия. А фамилия Ани была Бондарева. Выросла она в маленьком степном городке. Запоем читала книги о сильных и смелых людях: моряках, летчиках, геологах. Завидовала им.
Вообще-то Аня мечтала стать садоводом, украшать свои родные степи. Когда она говорила о цветах, лицо ее сияло, а глаза становились цвета полевых незабудок. Я не подозревала раньше, что каждый цветок имеет свой характер. А Аня знала. Бывало, идем к аэродрому, а она каждую травинку заметит.
– Ой, какие цветы чудесные!
Мы вертим головой в поисках чудес и ничего, кроме обыкновенных желтых лютиков, не видим. Пожимаем плечами, но от Анкиного восторженного восклицания эти лютики и в наших глазах превращаются в прекрасные-распрекрасные цветы.
Аня шагнула в войну прямо со школьного выпускного бала. Война приближалась к городу, и она добровольно вступила в армию. Закончила школу младших авиаспециалистов и прибыла в наш полк, где была зачислена на штурманские курсы. Пожалуй, слово «курсы» слишком громко звучит для тех краткосрочных занятий по штурманской подготовке, что были у нас в полку для желающих летать. Многие штурманы решили стать летчицами. «Старики», уже имевшие какой-то опыт полетов в аэроклубах и на войне, превратились в преподавателей. Вот на такие-то курсы пошла Аня и некоторые прибывшие с ней новички. В войну учеба измерялась не годами и даже не месяцами, а неделями и днями.
Первые свои вылеты Аня сделала на Кубани. А на Тамани у нее было уже 200 боевых вылетов. Та осень 1943 года на Тамани была дождливой, с густыми туманами и непролазной грязью. Нередко передвигаться приходилось необычным образом: берешь сапог за ушки, тянешь вверх ногу, переставляешь, потом руками подтягиваешь другую. И так шаг за шагом. Не то можно было и вообще не вытащить сапоги, так как были они на несколько размеров больше, чем требовалось. Сапоги пропускали воду, и портянки, как правило, были мокрыми. В воздухе же во время полета они превращались в ледяную корку.
В нашем поселке кроме нас стояли еще морские пехотинцы. Через несколько дней они ушли на запад, и тут мы узнали, что будем помогать им высаживаться на крымский берег. Помню, как командир полка подполковник Е. Д. Бершанская собрала нас для получения боевой задачи. Как всегда, ровно и спокойно звучал ее голос:
– Все восточное побережье Керченского полуострова опоясано густой сетью проволочных заграждений не только на берегу, но и в нескольких десятках метров от берега. На возвышенностях противник установил артиллерийские и минометные батареи, соорудил доты и дзоты. Десятки прожекторов установлены для освещения пролива. Дальнобойная немецкая артиллерия простреливает весь пролив до Тамани. Наша задача – уничтожить прожекторы и арт-батареи противника.
Мы тщательно изучили маршрут полета, наметили способы контроля пути, выход на объект удара. Я заметила, что Аня была необычно взволнована и напряжена. Я даже спросила ее:
– Здорова ли ты?
Казалось, она не слышала моего вопроса.
– Одна ночь. Много это или мало? – спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжала: – Коротенькая ночь, всего несколько часов! И столько жизней унесет она! Тяжко будет десантникам.
Стояли темные ночи. В проливе насмерть дрались моряки. Били зенитки с Камыш-Бурунской косы, с вражеских кораблей. И мы спешили к десантникам на помощь. Летали на бреющем, так как груз сбрасывали с высоты 30–40 метров. Задача была трудной: попасть надо точно в квадрат, иногда обозначенный маленькими огоньками, у здания школы, где находился штаб десантников и их госпиталь.
Аня старалась сделать побольше вылетов, как, впрочем, и все мы. Как-то после такой ночной работы, укладываясь спать, она шепнула мне:
– Ты только никому не говори. Сегодня ночью я послала им письмо.
– Кому? – не поняла я.
– Десантникам.
– Что же написала?
– Секрет…
Вскоре нам приказали помогать высадке другого десанта на мыс Тархан. Аня в кругу друзей осуждала решение командования:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
