— Эли, — сказала Амти. — Ты ведь здесь? Ты еще здесь, моя милая?
Амти все еще слышала чей-то визг, кто-то дрался, Мескете дралась с кем-то. Это было неважно.
Когда Амти освободила ее, Эли подалась в сторону, упала на четвереньки, и ее стошнило вязкой, черной слизью. Амти машинально придерживала ее волосы, как делала десятки раз, когда Эли перебарщивала с алкоголем.
Дурацкая, привычная ситуация почти успокоила Амти. Не может же богиня Тьмы, абсолютное ничто и никогда, ноль, антибытие — блевать на четвереньках. Это глупо, смешно, абсурдно, совершенно по-идиотски. Что-то пошло не так, и это все еще ее Эли — малолетняя алкоголичка.
Облегчение поселилось в груди всего на секунду, и Амти показалось, что ничего лучше она не чувствовала никогда. А потом она снова ощутила запах — запах разложения и гнили, и увидела в черной слизи, которую исторгала из себя Эли то, что заставило Амти задрожать.
Куски ее сердца, куски ее легких, куски, которым Амти и названия-то не знала. То, что билось внутри Эли, делало ее живым, человеческим существом, лежало теперь на холодном полу. А Эли исторгала из себя черную слизь вперемешку с кусками внутренних органов.
И продолжала жить.
Ее Эли переставала быть человеческим существом.
Переставала быть.
— Не бойся, девочка.
Голос Саянну отдался криком птиц.
— Она становится богиней. Теперь она лучше, чем ты или я. Ты и представить не можешь, как ей повезло.
Но Амти продолжала шептать:
— Эли, Эли, Эли.
Зная, что у нее больше не было имени.
Эли или то, что поселилось в ее теле, протянула руку, собрала пальцами кровь в ране ближайшей из девочек — тоненькой, курносой блондинки лет двенадцати. Слизав кровь с пальцев, осторожно, будто кошка, она поднялась на ноги. Ее шатало, как пьяную. Амти так и осталась сидеть, беспомощно глазея на нее.
Наверное, стоило бы выстрелить. Наверное, хотя бы попробовать было бы правильно. Но часть Амти все еще не могла поверить, что хотя сердце Эли лежало в луже слизи на полу, Эли была мертва по-настоящему.
Ее тело двигалось. Эли потянулась необычайно неправильным движением, так что будь она все еще человеком — ей непременно стало бы больно.
— Я голодна, — сказала она. Голос ее принадлежал Эли, однако он лишен был всего, что когда-то составляло ее. Это был едва слышный, нежный голос далеко из-за звезд. Голос, которым хорошо петь колыбельные.
И тогда Амти поняла и хорошо поняла — это ее Мать, Мать Тьма. Мать всего человечества. От голоса ее у Амти будто прояснилось в голове. Она слышала множество вариантов появления людей, Инкарни и Перфекти. Мать Тьма и Отец Свет сотворили людей вместе, Отец Свет сотворил людей, а Мать Тьма исказила их, люди появились сами и выбрали сторону добровольно — не счесть историй.
Но смотря на Мать Тьму в теле ее Эли, Амти понимала или, скорее, какой-то первозданной частью себя вспоминала, что все было вовсе не так. Мать Тьма, Мать Безумия, Мать Разрушения, Мать Жестокости, Мать Страсти, Мать Осквернения и породила чудовищ. Она породила людей, и все они были — Инкарни. Существа, которым был дан разум и язык лишь для того, чтобы они смогли помыслить, как чудовищен мир, преодолеть тупую, звериную жажду жизни и уничтожить его. Все люди были — Инкарни, и все они нужны были, чтобы разрушить то, что создал Отец Свет. И тогда Отец Свет придумал, как обмануть этих страшных существ, людей. Он придумал точно таких же, один в один, только вложил в них свет. Он придумал их такими, чтобы Инкарни видели в них себя, чтобы они смешались с ними. Потому что Отец Свет, это враг, который всегда обманет. Ему даже никогда не нужна была эта война. Ему нужно было, чтобы появились люди, обычные люди, в которых всего поровну и которых стало бы больше всего.
Как все просто.
Эли повернула голову, посмотрев куда-то в сторону, и Амти машинально сделала то же самое. Наконец, она увидела, кто дерется. Мескете и Царица катались по полу, как две разъяренные львицы. В руке у Мескете мелькал серп, и Амти вспомнила выражение личика Маарни.
Разумеется, кто еще мог заставить девочек перерезать себе глотки добровольно. Разумеется, Саянну нужна была Царица и, разумеется, Саянну спасла ее именно поэтому.
Сейчас Саянну и не шелохнулась, чтобы ее защитить. Она сидела на парапете, чуть откинувшись назад, опершись спиной на сетку. В ее теле была расслабленность человека, сделавшего все и теперь готового славно отдохнуть.
Покой, покой, какой обещала Мать Тьма в начале времен скоро наступит.
Амти прицелилась, желая помочь Мескете и подстрелить Царицу, однако они слишком быстро менялись местами. И Амти была уверена, эта драка Царице нравилась. Даже если Царица не сомневалась, что Мескете убьет ее. Царица будто бы и не пыталась победить сама, она старалась только продлить драку, оттянуть неизбежный конец. Как секс, который не должен закончиться слишком быстро. Возбуждение не должно спадать, поэтому Царица пару раз приложила Мескете головой об пол. Они скользили по холодной, вязкой крови девочек, среди которых была и Маарни. Это в крови своей дочери Мескете испачкалась так сильно. Амти все еще не представляла, что Маарни умерла, хотя и видела ее открытое, оскаленное горло. Амти не представляла, что Эли больше нет, хотя слезы горячим потоком текли по щекам. Амти даже не знала, почему плачет. Ведь Эли была здесь. Стояла и смотрела, чуть склонив голову набок, далекая-далекая и отстраненная.
Саянну захлопала в ладоши, засмеялась, обращаясь к Мескете:
— Давай-давай, мамочка, ты же обещала выпотрошить ее! Что же ты медлишь?
Она размяла пальцы, затянутые в длинные, кружевные перчатки. Вмешиваться Саянну явно не собиралась. Амти видела, с какой силой Мескете прижимала к скользкому от крови полу Царицу, и видела улыбку Царицы, слышала ее голос:
— Я же говорила! Помнишь, я говорила что все знаю про маленькую принцесску?
— Сука!
Все произошло совершенно неожиданно. Амти казалось, что эта драка будет длиться вечно. Все замерло для всех, кроме Мескете и Царицы. В глубине души Амти была уверена, что у этой драки не может быть настоящего конца. Но в жизни драки вовсе не те, что в кино, где кульминация должна наступить в определенный, строго продиктованный композицией момент. В драке достаточно одного неверного движения, чтобы все закончилось. В какой-то момент, Царица не успела перехватить руку Мескете, вот и все. Локтем Мескете давила на ее горло, и, может быть, она была слишком занята желанием вдохнуть. Серп вонзился ей в живот, и резкое движение Мескете оставило рваную, длинную рану до грудной клетки. Если бы Царица стояла, Амти непременно могла бы насладиться видом ее выпотрошенных кишок. На губах у нее пузырилась кровь, делая ее азартную, отстраненную улыбку еще более жуткой. Амти давно знала Царицу, и не верила, что она может умереть просто так. Но следующее движение серпа Мескете высвободило ее внутренности. Амти смотрела на красивое лицо Царицы, и понимала — она умирала без страхи. Медленно и болезненно, но безо всякого страха. Взгляд Царицы был обращен к Эли.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
