— Таково желание богини, — объяснил мне Перикл. — Ведь наш город буквально принадлежит афинянам. В отличие от других греческих городов он не пал жертвой захвата. Мы всегда тут жили, и члены десяти родов — это прямые потомки великих героев: Эрехтея, Аякса, Леоса, Кекропа[40] и других. Мы вскормлены и вспоены этой почвой.
Мы с Каллиопой решили, что раз уж нам положено в отличие от остальных участников праздника быть одетыми в красное и тем выделяться в глазах всего города, то в таком случае мы должны выглядеть великолепно. Мы сшили себе платья из самого лучшего алого льна и отделали их золотыми шелковыми лентами. Незадолго до наступления праздника Каллиопа предложила попробовать соорудить красивые прически, поэтому она пришла ко мне, мы отпустили прислугу и накрутили друг дружке волосы с помощью специальных шпилек. В точности так мы с ней делали, когда были детьми. На следующее утро, едва проснувшись, мы вплели в свои длинные локоны алые ленты и завязали их красивыми бантами, оставив с каждой стороны по нескольку прядей, обрамлявших лицо.
Первый день празднества начался задолго до рассвета. Возглавлять процессию предстояло Периклу. Игры и состязания должны были продлиться целых пять дней, но сегодняшний был целиком отдан священному ритуалу, который состоял во вручении Афине нового одеяния, сотканного женщинами города, которое ей преподносят аррефоры[41], юные знатные афинянки, выбранные из наиболее почетных семей. Во время захода солнца у алтаря храма на Акрополе должно свершиться главное жертвоприношение Пандросос[42]. Жрица богини, по верованиям, могла предсказать нападение на город эпидемии чумы, но, оповестив об этом, она получала повеление принести жертвы Пандросос, единственной проявившей послушание дочери царя Кекропа. И эти жертвоприношения могли задержать приход болезни на десять лет.
С Каллиопой и Алкивиадом я встретилась перед началом процессии. Сестра моя выглядела очень красиво. На шее у нее было золотое ожерелье, которое досталось нам в наследство от матери, а я надела длинные золотые серьги, потому что считала, они хорошо гармонируют с моими зачесанными наверх волосами. Кроме того, ожерелье было дороже, и из нас двоих именно Каллиопа, как старшая, получила привилегию носить его.
Утро едва занималось, но золото ярко сияло у сестры на шее, красиво оттеняя бледное лицо. Жизнь ее не была счастливой. Алкивиад, старше ее многими годами, обращался с женой так, будто она была служанкой, живущей в его доме за хлеб и жалованье. Стоило ей улучить минуту, как она прибегала ко мне жаловаться на грубость мужа. Может, эти жалобы были типичными для женщин, но я не могла разделить их с сестрой. Мне не хотелось сделать ее еще более несчастной, рассказав, что не все мужчины относятся к женам по-скотски, к тому же я была уверена, что такой старый ворчливый пес, как ее муж, никогда не изменит своей природе. Лучшее, на что мы могли надеяться, это на то, что Алкивиад проживет не настолько долго, чтобы впасть в еще более отвратительную старость.
Но однажды я все-таки решила поговорить с ним серьезно. Накануне сестра рассказала мне о пощечине, которую получила от него, пролив нечаянно вино.
— Послушай, Алкивиад, я знаю, что ты ни в грош не ставишь мое мнение об управлении домом, хоть многие из афинских мужчин прислушиваются к нему, — начала я. — Но я все-таки намерена заметить тебе, что жена, с которой обращаются с кротостью и добротой, расцветает от подобного обращения и приносит в дом счастье и процветание, в то время как жестокости лишь заставят ее состариться раньше времени.
— Я, кажется, не спрашивал твоего совета, Аспасия, — холодно отвечал он. — Мне известно, что те ненормальные из окружения Перикла, что ходят к нему в дом, охотно слушают болтовню его бабы. Но, по моему мнению, ты всего лишь крикливая девка, и мне нет нужды в твоем мнении относительно моих домашних дел.
Больше я с ним не говорила об этом, так как знала, что мои слова лишь дадут повод обрушиться на Каллиопу с новыми упреками. В доме мужа ее слово не имело никакого веса. Она была чужестранкой, а следовательно, по закону, введенному Периклом, и она сама, и ее дети не имели афинского гражданства. Зато, по мнению ее мужа, как и по мнению многих других, общественное положение Каллиопы было гораздо выше моего, поскольку она являлась законной женой афинянина[43].
В это утро я с радостью кинулась к ней, торопясь рассказать о предстоящем событии. Мне отчаянно хотелось видеть ее на праздничном вечере, а потому я, по правилам, принятым в этом городе, обратилась к ее мужу за разрешением.
— Алкивиад, не знаю, собираешься ли ты почтить своим присутствием вечером дом Перикла. Видишь ли, многие из мужчин намерены сегодня прийти в сопровождении своих жен, и потому я приглашаю тебя с моей сестрой на такой особый праздник.
В глубине души я знала, что он не собирался приходить. Ни Перикл, ни я терпеть его не могли и никогда не приглашали.
— Аспасия, я не одобряю того, что моя жена навещает тебя, когда ты остаешься одна, но чтобы я разрешил ей появиться в доме Перикла, когда самые отъявленные пьяницы и гуляки Афин собираются там высказывать свои крамольные идеи, вообще немыслимо. И никогда не начинай этого разговора впредь.
Его лицо приобрело свое обычное выражение — надутый, сварливый индюк. Он резко отвернулся, взял Каллиопу за руку и повел прочь. Она бросила на меня печальный взгляд и ушла.
Я же отправилась искать Перикла. Когда он заметил меня, на его лице появилась улыбка и он привлек меня к себе. Впереди предстоял долгий хлопотливый день, и я предпочла надеть самые удобные из сандалий, а не те нарядные, на высокой подошве, которые носила, чтобы казаться в сравнении с Периклом более представительной.
Празднество было назначено на двадцать восьмой день Гекатомбиона, самого жаркого месяца года, но утренний воздух пока дышал прохладой. Мы с Периклом подошли к Пропилеям как раз в ту минуту, когда забрезжил рассвет. Сотни, возможно, тысячи людей уже выстроились в одну линию, огибавшую строение, в котором хранились принадлежности для праздника. Живая людская река текла далеко вперед, на целые мили[44]. Как правило, вдоль дороги стояли зрители, желавшие видеть торжественную процессию, состоявшую из всадников, возничих колесниц, жриц, аррефор, дев, несущих богине дары и музыкантов. Специально выбранные городские власти и сам архонт повезут телегу с огромным, как парус, пеплосом, предназначенным для статуи богини в храме. Обычно только участники процессии имели право входить в храмы, но Перикл решил сделать по-другому. Раз в этом году происходило посвящение великой Афине ее храма, каждый из жителей города мог последовать вслед за процессией и войти в Парфенон, где строй стражников направлял поток людей, желавших полюбоваться колоссальной статуей богини.
