Киммериец был вором и воином, но при случае, когда возникала необходимость, мог и смастерить кое-что, хотя к серьезному занятию каким-либо ремеслом и относился пренебрежительно.
Конан уселся на пятки, предварительно подложив под голени пару нетолстых подушек, и с помощью друзей натянул на поджатые ноги большой бурдюк из-под вина. Две маленькие подушки он туго обшил кожей от другого бурдюка, и получились достаточно удобные опоры для рук. Примерно так выглядел убогий калека, встреченный им когда-то в Аренджуне.
Однако это была только половина дела. Оставалась еще рукоять секиры, упорно торчавшая почти вровень с головой, но тут уж ничего поделать было нельзя: секира без рукояти ни на что не годится.
Вскоре весьма довольный собой киммериец бодро заковылял к разводному мосту. Его могучие руки работали, не останавливаясь, так что вскоре он уже оказался перед входом на мост и без колебаний направился дальше.
Едва дверь закрылась за киммерийцем, как Мэгил обернулся к своим спутникам:
— Нельзя было отпускать его одного, да еще с натянутым на ноги мешком.
— Что ты предлагаешь?— хмуро поинтересовался Зул.
— Пойти следом,— просто ответил Мэгил.— Мы ведь согласились только не сопровождать его, но разговора о том, чтобы не проследить за ним, не было!
— Узнаю жреческие замашки!— ухмыльнулся Акаяма.— С тобой, похоже, нужно держать ухо востро!
— Ты считаешь, что я не прав?
— Я — за!— сразу же отозвался Акаяма.
— Все — за, если уж на то пошло,— пробурчал Зул.
Мэгил удовлетворенно кивнул.
— Фан!— подозвал он сокола, и тот повернул к нему голову.— Лети следом, ни во что не вмешивайся. Выбери местечко поудобней, спрячься и наблюдай. Понял? Лети!
Сокол выпорхнул в окно.
— Теперь мы,— сказал жрец, проводив Фана взглядом.— Ты предлагаешь всем нам отправиться?— Тарган скептически покачал головой.— Не советую этого делать. Думаю, из нас четверых только ты да я можем попытаться рискнуть. Зул же с Акаямой будут не менее заметны в толпе, чем сам Конан.
— Я и не предлагаю никому идти следом,— спокойно возразил Мэгил.— Я предлагаю вам,— он посмотрел на Зула с Акаямой,— остаться у входа на мост, а мы с Тарганом расположимся у второго конца моста, он со своим луком может оказаться весьма кстати. Ну, а что делать дальше, там видно будет.
* * *
В пронзительно-синем небе сиял золотой солнечный диск, изливая тепло и свет на мир, раскинувшийся внизу. Настроение было великолепным. Душа пела, и Конан передвигался по мосту едва ли не вприпрыжку.
Стражники у входа, мимо которых он промчался мгновение назад, долго, качая головами и онемев от изумления, смотрели ему вслед. Безногий инвалид с плечами едва ли не шире собственного роста скакал по мосту, как заяц!
— Во дает! — восторженно произнес, наконец, один из них.
— Ничего особенного,— равнодушно пожал плечами его напарник, старавшийся казаться невозмутимым,— попрыгай так с детства, и у тебя руки станут, что твои ноги.
Киммериец видел, какими взглядами провожали его стражники у входных ворот, и, взбежав на мост, остановился, силясь понять, что могло их так удивить. Быстро сообразив, в чем дело, он умерил шаг и ко вторым воротам у входа в Черный Замок подобрался уже, как и подобает любому порядочному инвалиду — чинно и неспешно переваливая свое искалеченное тело.
Здесь тоже стояли двое стражников. Один из них, заметив приближавшегося калеку, встал посреди дороги, перегородив ее своей могучей фигурой и уперев толстенные руки в бока, и насмешливым взглядом уставился на киммерийца.
— Откуда скачешь, сучок обрубленный?— грубо осведомился он и расхохотался раскатистым басом, донельзя довольный своей шуткой.
— Я прибыл иждалеха, шынох,— весьма живописно прошамкал Конан, на редкость удачно изображая беззубого старца,— иж шамого Ашгарда и пошмотреть хошу на жрелише, што шоштоитша в ношь полнолуния.
За щеки и губы киммериец понасовал скрученных жгутом тряпиц и потому отчаянно шепелявил и пришепетывал, словно одновременно с ногами лишился и всех зубов.
— Из Асгарда, говоришь?— озадаченно почесал в затылке стражник.— Далеко! — Он с уважением посмотрел на скорчившегося у его ног калеку, но вдруг улыбнулся, словно обрадовался посетившей его необыкновенно удачной мысли.— Скачи обратно, удалец, здесь и без тебя полно народа! Затопчут!
— Не препяштвуй мне, добрый воин! — плаксиво заканючил Конан.
— Проваливай!— Удачных мыслей больше не приходило в голову. Разговор сразу надоел стражнику, и он решил прекратить его.— Проваливай, говорю! Иначе…— так и не докончив фразы, он вытащил из ножен широкий, но не очень длинный меч и принялся поигрывать им.
— …Инаше поштенная Рогажа будет недовольна,— прошамкал калека, на которого вся эта демонстрация силы, как видно, не произвела должного впечатления.
Во взгляде верзилы промелькнуло недоверие, смешанное с испугом, и Конан подумал, что не ошибся, упомянув о старой колдунье. Он давно уже подметил, что жители города, вплоть до стражи и жрецов, предпочитали даже не упоминать вслух имени ведьмы. К радости растерявшегося стража, из ворот показался жрец, который смиренно произнес:
— Убери свой меч, Морог. Пусть идет. Затх не делает различий между своими детьми!— Верзила облегченно вздохнул и с показным неудовольствием уступил дорогу.— Ты, Морог, лучше проследи, чтобы убогого не затоптали. Пусть наш брат по вере полюбуется на церемонию — сейчас должны казнить осквернителей!
— Тех, что вчера…— начал было говорить стражник, но жрец перебил его.
— Да, сын мой,— в голосе его слышалось прежнее смирение, но в глазах мелькнул злой огонек,— тех, что вчера осмелились бросить вызов власти повелительницы нашей, могущественной Рогазы! Быть может, гость наш сподобится ее милости, и она поставит его на ноги. У тебя есть ноги, несчастный, или ты лишился их? — Он склонил голову и обратился к киммерийцу.
— Ешчь, гошподин! Тольхо не хожат мои ноженьхи! — в смертельной тоске прошамкал Конан и опустил накрытую капюшоном голову на сцепленные руки, и могучие плечи его затряслись, словно от рыданий.
— Укрепись духом, сын мой,— жрец сложил ладони в молитвенном жесте,— и надейся.— Он опустил глаза на сидевшего у его ног калеку и только теперь заметил рукоять секиры, торчавшую едва ли не над головой киммерийца.— Что это у тебя под одеждой, сын мой?
— Ах, швятой отеш, это шобахи! — с горечью вздохнул северянин.
— Что собаки? — не понял жрец.
— Прохлятые жубаштые твари,— объяснил Конан,— они так дошашдают нешашному халехе!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
