Читаем без скачивания Памятники Византийской литературы IX-XV веков - Сборник

Творчество Евстафия очень разнообразно в жанровом отношении. С константинопольским периодом его жизни связаны литературно–критические и филологические сочинения. К этой группе относятся в первую очередь комментарии к Пиндару, от которых сохранилось только предисловие (в стилистическом отношении написанное мастерски), где Евстафий говорит о характере лирической поэзии вообще и поэзии Пиндара в частности, о его жизни, о возникновении олимпийских игр, пятиборья и дает таким образом по некоторым вопросам Много ценных сведений. В комментариях к Гомеру Евстафий обнаруживает основательное знакомство с эллинистической и позднеантичной наукой, его толкования гомеровского текста порой неожиданны и остроумны, так что по сей день многое из них не утратило значения. Особого внимания заслуживает предисловие к комментарию «Одиссеи», где Евстафий касается вопроса разной поэтической структуры гомеровских поэм, их судьбы в процессе развития греческой литературы, их значения для последующей культуры.

Стремление Евстафия проникнуть в глубину гомеровской мысли, докопаться до точного значения слова выдают в нем одного из тех немногих византийских ученых, которые обладали подлинным чувством античности и стремились оживить науку о ней. Поэтому в филологической византийской науке деятельность Евстафия составляет эпоху.

Однако не одна античная культура была предметом интересов и забот Евстафия. Он был свидетелем социальных изменений и как человек духовного звания, в частности, не мог не интересоваться жизнью и бытом монашества. Он видел, что в его время идея аскезы уже давно утратила свой изначальный смысл, и в монастыри принимали самых разных людей — и в социальном отношении, и по уровню образованности, и по преследуемым целям. Монастыри перестали быть очагами культуры, как это было в предшествующую эпоху. В них процветали пороки, корыстолюбие, заискивание, лесть перед высшим духовенством, интриги.

Евстафий задался целью составить канон правил жизни монаха, исходя из собственного восприятия действительности. Так появилось его большое сочинение «Об исправлении монашеской жизни», где дидактика перемежается с сатирой и живыми зарисовками монастырского быта. Сочинение это связано с более поздним периодом жизни Евстафия, с его епископской деятельностью.

Другое крупное сочинение, также связанное с этим периодом, открывает нам Евстафия с совершенно иной стороны. Талант историка, правдиво и убедительно изображающего современные ему события и стремящегося раскрыть связь и причины этих событий, обнаружился в сочинении, определяемом обычно по жанру как исторические мемуары, — «О пленении латинянами города Фессалоники».

С позиций подлинного гуманизма, с позиций человека, осуждающего всякую жестокость и насилие, описывает Евстафий ужасы войны: бессмысленную гибель детей, женщин, стариков, разнузданность завоевателей, равнодушие и предательство правителей города. Мемуары Евстафия принадлежат по праву к шедеврам византийской литературы.

Кроме упомянутых произведений, от Евстафия сохранилось большое эпистолярное и риторское наследие, а также и диалоги на теологические темы, где сильно ощущается влияние Платона. Евстафий пробовал свои силы и на поэтическом поприще. Ему принадлежат два церковных песнопения в жанре канонов.

ИЗ КОММЕНТАРИЕВ К «ОДИССЕЕ» [355]

Придирчивые критики получили в распоряжение не только «Илиаду», но и «Одиссею», а между тем первую они терзают больше, чем вторую. А уязвимое место для них — много сказочного, содержащегося в поэме. И видя в этом порок, они вместе со сказкой выбрасывают истину: из–за эпизодов, не соответствующих правде, они подозрительно относятся даже к самой истории.

Но поступать надо не так: надо исследовать поэтическое произведение, помня при этом, что у поэтов есть закон излагать не голую историю, а насыщать описание вымыслами. Одни из этих сказок, уже придуманные другими, поэты повторяют, а другие присочиняют сами. Ведь у тех, кто владеет искусством слова, существует обычай описывать в поэзии чудесное, чтобы вызывать у слушателей не только удовольствие, но и потрясение [356]. Так вот и наш поэт, по мнению древних, следуя за историей, часто вплетает мифы. И к рассказам, соответствующим истине, он прибавляет какие–то небылицы, сам для себя устанавливая пределы невероятного. И мифы он не везде подает как вымысел, но, говоря его же словами, много говорит он лжи, похожей на правду, так что никто не смог бы их различить. Лжет он много, но все же не во всем. Ведь поэзия не называлась бы правдоподобной, если бы она рассказывала все время только о ложном.

Так, например, многое из странствия Одиссея, то, что произошло поблизости от Италии и Сицилии, и ранее, изложено в соответствии с замыслами поэта. В отличие от многого это подтверждают исторически достоверные Латин и Авсон [357], которые, по мнению некоторых ученых, были детьми Одиссея и Кирки; ведь они и страной владели, носящей их имя, и народы получили название от их имен.

С этим согласуется еще и то, что в Иберии есть город Одиссия. И в пословицу вошло имя Темесия — героя поэмы, одного из спутников Одиссея, почитаемого в Темесе [358]. И никто не сомневается, что как раз там и странствовал по большей части Одиссей. А поэт в дальнейшем порядке изложения докажет, что можно описать путешествие Одиссея не только по Океану; при этом он, сохраняя историческую достоверность, прибавит характерные для поэзии эпизоды с чудесами. И по закону поэзии ложь он примешивает к истине: он то учит, то волнует, а иногда даже потрясает. Так, например, взяв из правдивых историй достоверное об Эоле и о киммерийцах, он прибавляет еще какие–то нелепые рассказы. В одних случаях он меняет место действия исторических событий и переносит их в другие страны; в иных случаях он нагромождает мелочи и доводит историю до неправдоподобия. Меняет место он, например, когда киммерийцев — бесспорно, народ северный — он помещает в области западные, ближе к Аиду [359]. И остров Калипсо он помещает в Океан. Нагромождает мелочи, например, в эпизоды с лестригонами, делая их людоедами, хотя они всего лишь дикари. И Эол, по его словам, знаток мореплавания, запирает ветры. Здесь нет лжи целиком, но есть преувеличение событий истинных. Признать, что поэзия Гомера целиком ложна, — совершенно неверно.

Ведь такую ложь, если бы он и мог сказать, он не скажет: он очень разумен. Вот послушай–ка, что Одиссей говорит у Эвмея: «Зачем тебе, такому человеку, необдуманно врать?» [360].

Есть случаи, когда умение лгать по необходимости в людях разумных следует поощрять, а не порицать. Поэт говорит, что таким образом и Автолика украсила клятва. Это означает, что плетение софизмов путем ложных клятв есть искусство.

Да и самого Одиссея Гомер откровенно изображает лгущим и в разговорах с Эвмеем, и в других эпизодах [361]. Значит, надо думать, поэт искажает истину не везде, а также не везде излагает и правду. С истиной он сплетает какую–то часть лжи, то же самое кажется и Полибию [362], который говорит, что поэт мало прибавил вымысла к странствию Одиссея и к Троянской войне. И это так.

«Одиссея», как гласит древняя истина, поэма более нравственная, чем «Илиада», т. е. она приятнее и проще. В то же время она и остроумнее из–за глубины мыслей, содержащейся в незатейливопростой выдумке, как полагают исследователи. Именно в этой бесхитростной простоте и кроется отточенное остроумие и глубина мысли.

Следует заметить, что содержание в этой книге очень скудно, незатейливо и построено на небольшом материале. И если бы поэт не ввел — что он и сделал — в разные места поэмы замысловатые эпизоды, растягивающие действие, как, например, плавание Телемаха, долгую беседу у феакийцев, блестящую маскировку у Эвмея [363] и другое, казалось бы, что у него события поэмы словно вытянулись вдоль узкого ущелья.

Придумывая и другое в таком же роде, поэт тем не менее строго следит за цепью событий в книге и пробует свои силы на поприще логографии: словно бурные реки несутся с горных вершин, — так изобилует он риторикой. Она наводняет и «Илиаду». Поэтому–то некто Тимолай [364], не то лариссец, не то македонянин по происхождению (а возможно — это два человека), порицая и осуждая Гомера за этот поэтический океан, нарушил границы дозволенного, выкинув из поэм, как ему казалось, ненужное. Он подобрал стих за стихом и написал поэму «Троянские события» в сжатом виде.

Например:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,Гнев, что наслал Аполлон, за дочь рассерженный Хриса.Грозный, который Ахейцам тысячи бедствий соделал.

Так, говорят, этот пресловутый Тимолай исковеркал, насколько мог, гомеровскую «Илиаду». А Трифиодор [365], рассказывают, пошел вслед за ним и переписал в изуродованном виде «Одиссею», убрав всюду в ней сигму. Но возможно, чтобы не быть бездоказательным, он отказался от бесполезной болтовни о ней. Так люди картавящие отказываются произносить в стихах звук «р», чтобы не выдавать свою картавость. А то, что звук сигмы режет слух по причине какого–то свиста, когда образуется ее скопление, как, например, в известном стихе Еврипида [366]: «Я спасла тебя…» и так далее, он показывает, обращаясь к кому–то, кто пользуется аттическим удвоением «ττ», говоря: «Хорошо ты сделал, что избавил нас от сигм Еврипида!» Так именно и обстоит дело. А что касается Гомера, он — поэт. И поэт, изобилующий словами. Лучше него сказать никто не может. Он необычайно силен в построении поэм. В рассказах весьма убедителен. Во всяком искусстве слова он наставник. Словно из некоего океана, вытекают из него источники разнообразных способов сочетания слов, хотя и сам он не избежал черновой работы при сочинении поэм.