Мосли жестко критиковал не только «просоветских» лейбористов или Черчилля, напоминая, что агитировал за перевооружение Британии куда раньше, чем тот. Особенно нападал он на Болдуина, отличавшегося, по словам лорда Керзона (тестя Мосли), «просто исключительной незначительностью». В 1934 г., будучи лордом-президентом (пост почетный, но лишенный реального политического значения), Болдуин заявил, что граница Британии проходит по Рейну. Германия еще не восстановила суверенитет над Рейнской областью, но усиленно наращивала военную мощь, поэтому Ротермир немедленно послал премьеру Макдональду письмо с протестом против «политики Больших Слов и Малых Вооружений».[335] Болдуин активно добивался отречения Эдуарда VIII, видя в нем угрозу политическому влиянию консервативной партии. Новый король не собирался быть пешкой в руках политиков и выступал за проведение экономических и социальных реформ, за которые его шепотом называли «фашистом». Как и многие другие, Мосли возлагал на него большие надежды, но они были похоронены отречением и восшествием на престол его младшего брата Георга VI.
Что думали Ротермир и Мосли о Советском Союзе, хозяине heartland'a и потенциальном участнике «континентального блока», ясно – ничего хорошего. Оба предпочитали, чтобы он навсегда ушел из Европы. А Япония? 23 мая 1934 г. Ротермир выступил со статьей «Я желаю дружбы с Японией», начинавшейся хлесткой фразой: «Вот немного здравого смысла, пока наши возбужденные пацифисты не ввергли нас в конфликт с Японией». Провозглашая ее «естественным союзником Британии», лорд предостерегал: «Интриганы из Лиги Наций назойливо требуют от великих держав «оказать давление» на Японию. Если называть вещи своими именами, это означает войну с Японией и использование в ней британского флота, поскольку Британия – единственная страна Лиги, имеющая первоклассный флот». Принимая аргументы японских экспансионистов о перенаселенности страны и ее бедности природными ресурсами, он признавал претензии Японии на экономическое господство в Китае, предоставляя ей «умиротворять и цивилизовать» его.[336] Уверить британцев в пользе сотрудничества с Токио было, возможно, легче, чем с Берлином, – все-таки был прецедент союза. Но ни то, ни другое Ротермиру не удалось.
Люди, принимавшие решения, прислушивались к другим голосам – в том числе раздававшимся из-за океана.
Карантин президента Рузвельта
Герберт Гувер был далеко не худшим президентом США (хотя явно и не лучшим), но Великая Депрессия предопределила конец его карьеры и исход выборов 1932 г. На них победил демократ Франклин Рузвельт, заместитель морского министра в администрации Вильсона и губернатор штата Нью-Йорк. С Вильсоном он и делит посмертные лавры «самого великого американца XX века». Как и Черчиллю, Рузвельту их принесла победа во Второй мировой войне. Однако в Соединенных Штатах всегда были люди, которые думали по-другому.
То, что Рузвельт был атлантистом и, соответственно, врагом Евразии и противником любого евразийского объединения, сомнению не подлежит. Не меньшими атлантистами были и его критики. Агиографическая литература о Рузвельте столь же обширна, как и о Черчилле, но критическая куда обширнее. Критиковать Черчилля в Великобритании после войны считалось неприличным, поскольку в признании его заслуг сходились представители всех партий и лагерей. С Рузвельтом ситуация другая. Участие США во Второй мировой было его осознанным выбором, поскольку люфтваффе американскую землю не бомбили, а в истории с нападением японцев на Пёрл-Харбор с самого начала было много неясного («голливудский» вариант рассматривать не будем – времени жалко). Несмотря на интенсивную антигерманскую (не только антинацистскую!) и антияпонскую пропаганду, подавляющее большинство населения Соединенных Штатов было против участия в любых войнах за пределами обеих Америк, ради каких бы возвышенных целей они ни велись. В годы войны критикам пришлось замолчать, но потом они заговорили в полный голос. В вину президенту ставили авантюристический характер экономических и социальных реформ «нового курса», сознательное обострение отношений с Германией и Японией, поддержку Советской России и, более всего, проведение политики, которая привела США в число воюющих держав. В этой литературе наряду с серьезными историческими работами есть и несерьезные, привычно сваливающие все на «евреев и коммунистов» и называющие Рузвельта с потугами на остроумие «Jewsevelt» (от «Jew» – «еврей»). Однако и здесь дым не без огня.[337]
Европейские диктатуры были по-своему близки элитистскому сознанию Рузвельта: недаром «новый курс» многие называли «американским фашизмом». С мнением народа президент откровенно не считался, вспоминая о нем только перед выборами и с легким сердцем обещая то, что от него хотели услышать. С сенатом и конгрессом он играл в кошки-мышки куда успешнее Вильсона, которому так и не удалось добиться ратификации Версальского договора и Устава Лиги Наций. Рузвельт умел очаровывать, убеждать, уговаривать, мягко, а то и грубо льстить, чтобы добиться своей цели. В общем, это был блестящий Политик, Политик до мозга костей.
В принятии решений он полагался на самого себя или на нескольких ближайших советников, главным среди которых был Гарри Гопкинс, аналог «полковника» Хауза при Вильсоне.[338] К демократии Рузвельт относился весьма цинично, видя ее слабые и неэффективные стороны, и до поры до времени не выступал так назойливо в роли ее апостола и защитника, как Вильсон. В течение первого президентского срока он вообще редко высказывался по международным вопросам. Как отметил Риббентроп, «после нескольких лет, в течение которых Рузвельт больше занимался внутренней политикой, он в 1937 г. интенсивно принялся за политику внешнюю, чтобы таким образом отвлечь американскую общественность от трудностей внутри страны».[339] Можно считать это выпадом из вражеского лагеря, но в том, что широко заявленные реформы во второй половине тридцатых начали пробуксовывать, сходились и многие американские аналитики.[340] Внешняя опасность – неважно, истинная или мнимая, – как известно, лучший способ отвлечь внимание сограждан от домашних трудностей.
Берлин и Токио, а затем и Рим были быстро квалифицированы как враги. Германию Рузвельт считал стратегическим противником еще со времен Первой мировой, да и антияпонские настроения были присущи ему уже в двадцатые годы.[341] Во время конфликта в Маньчжурии в 1931 – 1932 гг. администрация Гувера заняла антияпонскую позицию: президент был настроен вполне мирно, зато госсекретарь Стимсон и главный эксперт Госдепартамента по дальневосточным делам Хорнбек совершенно непримиримо.[342] Перед вступлением в должность Рузвельт встретился со Стимсоном и заверил его, что будет продолжать ту же политику (своему госсекретарю Хэллу он оставил вопросы внешней торговли, а в годы войны и вовсе отстранил его от принятия сколько-нибудь важных решений). Этого же Стимсона, принадлежавшего к оппозиционной республиканской партии, Рузвельт в 1940 г. ввел в свой кабинет в качестве военного министра.
Германофобские настроения Рузвельта усиливали близкие к нему люди, среди которых, действительно, было немало евреев: министр финансов Моргентау, разработавший печально известный план «обустройства» поверженной Германии, банкир Барух, «помощь» которого едва не разорила Черчилля, мэр Нью-Йорка Ла Гардия, много раз публично оскорблявший Гитлера, конгрессмен-демократ Блум, глава комитета по внешней политике, член Верховного Суда Франкфуртер, а также упоминавшиеся выше Унтермейер и Визе. В антигерманском духе информировали президента посол в Берлине либеральный профессор Додд и его советник Мессерсмит.[343] Аналогичных взглядов придерживался и посол в Париже Буллит, «государево око» в Европе. После встречи с ним в Вашингтоне 19 ноября 1938 г. польский посол Потоцкий сообщал в Варшаву: «Буллит постоянно информирует президента Рузвельта о международном положении в Европе и прежде всего о Советской России, и президент Рузвельт, а также государственный департамент относятся к его сообщениям с большим вниманием… Его отношение к европейским событиям является скорее мнением журналиста, чем политика… О германском рейхе и канцлере Гитлере он высказывался резко и с большой ненавистью, говоря, что только применение силы и, наконец, война могут положить конец бешеной экспансии Германии в будущем… Для демократических государств было бы желательно, чтобы там, на Востоке, дело дошло до войны между германским рейхом и Россией» [Доклады Потоцкого были опубликованы в «Белой книге» МИД Германии (1940 г.) в числе «трофейных» документов, захваченных в Варшаве; пропаганда союзников объявила их подложными, но после войны их подлинность подтвердил сам Потоцкий, живший в Южной Америке. Позицию Буллита подтверждают и многие другие документы, подлинность которых никогда не вызывала сомнений, в том числе его опубликованная переписка с Рузвельтом.]. Интересен вывод посла: «Буллит показал себя не особенно хорошо информированным о положении в Восточной Европе, и его рассуждения были поверхностными».[344] Следует отметить и неизменный антисоветский настрой Буллита, восходящий еще к Гражданской войне, когда он был направлен со специальной миссией в Россию; тем не менее именно его Рузвельт назначил первым американским послом в Москву в 1933 г..[345]
