Читаем без скачивания Пригоршня прозы: Современный американский рассказ - Рик Басс

Но она понимала. Не его манеру говорить, а другое — то, что говорило его лицо; понимала эту речь очень ясно.

В эти дни мистер Ли радовался, что она не китаянка. Радовался, что она не выглядела так, что ее должны забрать в поезд. Радовался, что она не годится для тех мест, куда должны уйти поезда. Где бы это ни было, и что бы это ни значило. Место в конце железнодорожных путей.

И мистер Ли был рад, что дочери его похожи на мать. Что их лица не были билетами на поезд, что билет не отпечатан на их лицах, не пришпилен к ним так, как пристегивают варежку к куртке ребенка. На этот раз он был счастлив, что не умел их обеспечить. Что был негодным отцом — только на этот случай. Только сегодня.

Двадцатые годы были позади, и жизнь, казалось, пошла хорошо. Революция, депрессия — все это осталось позади. Но чтобы выкарабкаться из таких потрясений, страна должна опереться на что-то еще, чтобы приподняться на какую-то ступеньку. Вот на что уйдет следующее десятилетие, сказал президент, и вот для чего нужны китайцы.

Подобно мистеру Ли, он выразил это не обычными словами, а какой-то другой своей частью. Нечто равно понятное и равно действенное.

Можно себе представить, как случается такое: президент получил расстройство желудка, поев испорченной рыбы и несвежего масла или скверного сыра. Он пытается что-то делать, он принимает соду.

Но это не все. Ему больно, и он приказывает арестовать всех китайцев в стране и выслать их обратно в Китай. Кто в конце концов станет жаловаться, и чья жалоба будет звучать громче — ведь здесь так много голосов, жалующихся на все и вся.

Это мог быть кто-нибудь другой — немцы или американцы, но какая была бы польза? Люди считали, что китайцы начинают прибирать все к рукам, что их просто слишком много. На деле, их магазинные вывески слишком бросались в глаза; да и их лица. Понятно же, все знали, что было из чего выбирать, но так получалось быстрее.

Например, жители Аламоса — там рядом огромный серебряный рудник. У тамошних заправил дома все было серебряное: серебряные накладки на метлах, сами метлы из серебра, серебро на колоннах, подпирающих дома. Годилось все, к чему можно пристроить серебро.

Но заставить их расстаться с этим — да, это совсем другое дело.

Его четыре дочери плакали, когда узнали, что происходит, и плакали, услышав, как приближаются солдаты. Но Хесу-сита сделала все, что могла.

В те дни семья жила в Лос-Апостолос; это двенадцать домиков, выстроенных вплотную один к другому, или, скорее, двенадцать комнат, принадлежащих дону Лазаро. Он не волновался особо насчет этого всего и, если его спрашивали, отвечал, что никогда не сдавал жилье китайцам. То, что он с них получал, говорил он, вряд ли можно назвать платой.

То, что домиков было двенадцать, придавало юмористический оттенок названию и одновременно умножало на двенадцать все проблемы! Поскольку дома были построены одновременно и совершенно одинаково, то, если возникало какое-то беспокойство, оно, как бы по волшебству, превращалось в двенадцать. Для дона Лазаро, который не всегда доверял правилам умножения, это было несложное, но неприятнейшее уравнение.

Каждое жилище с годами приобретало индивидуальность по мере того, как дон Лазаро разбирал каждую неприятность по отдельности от любой предыдущей и последующей. Он не желал оскорбить кого-либо, отказавшись узнать, в чем состоит его личная проблема. В таких случаях он не хотел обидеть человека, отказавшись от café con leche во время беседы. Он умел слушать и иногда предлагал вскипятить молоко для второй чашечки кофе. И для каждой проблемы находил свое решение.

Но вот что оставалось одинаковым, это двенадцать одинаковых двориков позади квартирок; двориков, обнесенных заборчиками. И тот, кто знал собственный двор, знал все о соседних.

Была уже ночь, так что когда пришли солдаты и постучали в первый дом, Хесусита отвела мужа в соседний двор, а потом дальше, вдоль ряда, пока солдаты шли к следующей двери — методично, как одни только солдаты и делают.

Во дворах хватало мусорных баков и компостных куч, хватало и шума от потревоженных собак и кошек, так что Хесусита могла довольно легко водить мужа с места на место. Не последнюю роль сыграло дополнительное правило геометрии, по которому маленькая мусорная куча является для лентяя горой. Солдаты уже устали от дневных трудов, а отдохнуть им не дали.

Семерым солдатам вместе взятым не сравниться с матерью, зовущей ребенка обедать. Мать знает, как найти своего ребенка.

Когда солдаты добрались до последнего домика, Хесусита, сказав, что несет стираное белье, принесла мужа к их дому — и внутрь, через заднюю дверь.

Солдаты сюда уже приходили, и четыре дочери мистера Ли сказали им, что его здесь нет, что его нет довольно давно, а они не знают, где он, и не знают, когда вернется. А потом только поднимали плечи в ответ на вопросы.

Это на них похоже, сказал лейтенант, или капитан, или кто он там был. Китайцы, что с них взять. Голос у него был низкий и чересчур громкий.

Дочери молча занялись своими делами, и военный уловил намек, важно покашлял и пробормотал что-то невнятное. Мол, если он появится, в общем, ну вы понимаете, позовите нас, а дочери тоже пробормотали что-то невнятное. Обязательно, хорошо, ладно.

Когда солдаты ушли, Хесусита привела мужа, и они всей семьей спрятали его в тумбочке радиоприемника фирмы «Уорд», модель «Эйрлайн», с надписью «гетеродин» по нижнему краю. Коричневая тумба, украшенная вперемежку греческими колоннами и лирами. Прежде чем придвинуть приемник обратно к стене, они посмотрели на мистера Ли, на его голову среди радиоламп и проводов.

Это было похоже на кадр из комического фильма, такого фильма, что показывают по субботам, на утреннем сеансе. Им хотелось смеяться и плакать одновременно. Они услышали его слова: этого происходить не может. Они стояли, смотрели на него и понимали, что он прав. Это было совсем не похоже на стирку или вечернюю стряпню. Это было ни на что не похоже. Что-то из кинофильма. Но так, словно администратор запер все выходы из кинотеатра. И теперь надо жить перед лицом этого ужаса.

Много лет никто не видел мистера Ли. Он больше здесь не живет, говорили его домашние. Но они не грустили. Он жил на кровати и в туалете. Умещался в тесных закоулках, и еды ему требовалось немного.

Солдаты не приходили за ним второй раз, да и зачем? В городке все знали, что он исчез. Qué lástima, как жаль, говорили люди. Он был такой умный мужчина.

Но времена менялись, и иногда люди стали замечать его — изредка.

Они не удивлялись. Они кое-что понимали в жизни: нечто могло случиться, но не случилось. Ни в газетах, ни по радио ничего не было о той, особой ночи. Люди понимали, как мистер Ли мог исчезнуть и все же остаться. Это известно — можно видеть то, чего не существует. Правительство их хорошо обучило, а они были хорошими гражданами. Бывают, они знали, призраки всех сортов.

Облава на китайцев длилась только одну ночь, столько же, сколько изжога у президента. Китайцев грузили, как потом рассказывали друг другу люди — даже в открытую — в товарные вагоны и полувагоны для скота и хлопка. Солдаты обшаривали всю страну, особенно вдоль границы, там повсюду слышались их голоса — их было много, и язык у них совсем другой, незнакомый.

Многие женщины, выросшие в этом городке, уехали со своими мужьями и стали жить в Китае. Взяли с собой и детей, и то, что поместилось в руках. Некоторые потом вернулись, некоторые — нет. С ними обращались не очень хорошо. Но их жизнь это не меняло, они к этому привыкли. Хорошее обращение теперь мало что значило.

Надо сказать, не все китайцы уехали, и не одному мистеру Ли пришлось скрываться. Некоторые мужчины одевались, как женщины, некоторые — под животных; это цыганский трюк. И никого из них не видели много лет. Иногда лунными ночами слышался вой; десятилетиями считалось, что воют койоты, а теперь некоторые горожане говорили, что это китайцы. Не те, что маскировались под животных, нет, скорее люди говорили о характере звуков.

Звуки наводили на мысль о мистере Людере, немце. Его жена Маргарита умерла при родах вместе с ребенком. Днем он торговал часами, все нормально, однако по ночам спал на могиле жены и ребенка. И плакал.

Потом его торговля заглохла, он ничего не мог делать, кроме как спать на этом камне и на земле или бродить кругами по городу, собираясь спать. Эта дорога ко сну стала его работой. На деле-то люди слышали его рыдания, но думали, что это койоты, а потом стали думать — китайцы. Многие животные могут так завывать.

Спустя некоторое время, когда много китайцев перебралось в Аризону, насчет некоторых из них опять ошиблись, приняли теперь за японцев и выслали. Правда, их вернули обратно. Снова без особой вежливости.

Позднее правительство устроило облаву на индейцев племени яку и проделало все навыворот. Солдаты не могли захватить мужчин. Но женщин и детей, спускавшихся с гор на рынки, поймать было совсем легко.