получи. Помнит, всё он помнит. И… что это значит?
— И что это значит? — спросила я быстро и тихо.
— А вот давай думать, что это значит. Но знай, нет никого другого в целом мире, кого бы я желал назвать своей. Только тебя. И раз ты вернулась и говоришь сейчас со мной, я смею надеяться, что тоже для тебя что-то значу.
Я прямо задумалась — как сказать-то? Тогда, в больнице у Зимина, я тоже была слегка не в себе и просто сказала, что думала. А сейчас?
— Да, Миша, значишь. Всё так. Но… кажется, я уже ничего не понимаю в этих ваших дурацких магических клятвах. Мы не сможем быть вместе, потому что ты обещался кому-то там, кого не видел ни разу в жизни и о ком ничего не знаешь. И так навсегда, да? Скажи, этот человек, который всё придумал, он не был тайным врагом твоего отца? И не хотел ли просто извести его род таким хитровыворотным образом?
— Ну ты скажешь, извести. Нет, он, как я понимаю сейчас, мог вести себя легкомысленно, но не подло. Но мы в последний раз встречались, когда я отучился первый год в академии, уже больше десяти лет тому. И нет, тогда он не сомневался, что после моего выпуска привезёт свою Ирину и познакомит нас наконец-то.
— А если вдруг вынырнет откуда-нибудь и познакомит?
— Вот там и объяснимся. Более того, завершим нашу лисицыну эпопею, и я снова навещу отца. И спрошу, продвинулся ли он в поисках своего задушевного друга. А пока… буду любоваться тобой и радоваться возможности встречать тебя каждый день по служебным надобностям.
Что-о-о? Только любоваться?
О нет, я бы могла, конечно, сказать сейчас — ну и проваливай к своей невесте, её отцу, её семье и что там у неё ещё есть. Но я не хотела этого говорить.
Я сама взяла его за руку, то есть — накрыла своей ладонью.
— Если я пойму, что могу сделать для разрешения этой ситуации — я сделаю, не сомневайся. А пока… просто не говори мне сегодня больше ничего об этой особе, и о её родне тоже не говори, хорошо?
— А о чём можно говорить с тобой, о бесстрашная укротительница многохвостых лис?
— Скажешь тоже, — рассмеялась я. — Вся наша история говорит нам о том, что укрощать таких существ дело гиблое, и если мы не хотим кончить так же, как Бельский, то не стоит и пытаться. А говорить друг о друге и друг для друга — запросто.
— Друг о друге, да. Я ведь даже и не представляю, откуда ты взялась и как там жила, пока у нас здесь не объявилась, — улыбается он.
Отпускает мои ладони, смотрит, глаз не сводит.
— Ты тогда догадался правильно, да. Сейчас я, конечно, привыкла, и время уже прошло немалое, и я уже почти не скучаю. Но… да, я другая, я думаю не так, как ваши барышни, и выводы тоже могу сделать совершенно другие. Понимаешь, у нас вообще сейчас никто, наверное, не закладывается на то, что будет жить в браке долго. Все пытаются, конечно, но удаётся мало кому. И с разводом у нас просто, особенно — если нет детей и не нужно делить имущество, или если имущество делится как-то легко и полюбовно. И вообще многие живут, не заморачиваясь оформлением отношений, и ничего. И… я однажды встречалась с человеком долго, и полагала, что мы в итоге поженимся, но он передумал. Но сейчас я вовсе не об этом, а о том, что для меня какие-то официальные церемонии могут значить не так много, как для твоих современниц. И… если я хочу быть с кем-то, и он тоже хочет, то что может мне помешать?
Он слушал мою речь, и разное виделось мне в его глазах — скажем, упоминание о том, что кто-то там передумал, ему не понравилось. А вот финал…
— Ты понимаешь, Лёля, что ты сейчас говоришь? — спросил он.
— Отлично понимаю. И… так же понимаю, что инициатива наказуема, так у нас говорят.
— Что?
— Что ты можешь решить, будто я пристаю или навязываюсь.
— Откуда у тебя мысли-то такие завелись в голове, — рассмеялся он. — Лёля, мы всё решим, обязательно. Дай руку.
Я послушалась — было интересно, что он скажет или же сделает.
— Держи, — вложила свою ладонь — в его.
— Я, Михал Себастьян Соколовский, обещаю снять с себя все иные обязательства и взять тебя, Ольгу Филиппову, в жёны, — и добавил силы, и серебристые искры окутали лёгким облачком наши сомкнутые ладони.
Я хотела ответить, но он не дал, накрыл мои губы второй ладонью.
— Не говори сейчас ничего, Лёля. Ты свободна, в отличие от меня, ты вольна распорядиться собой, как захочешь.
— Кажется, я… распорядилась. Не хочу никого другого, кроме тебя, и никак более распоряжаться тоже не хочу.
Дотянулась и поцеловала его, сама. Вот так.
И мгновенно оказалась у него на коленях — магией помог себе, что ли? Сидел же, еле шевелился. А тут — прямо выздоровел, да?
Впрочем, я ж разве против? Потому что мне стало так хорошо, и так радостно, как не было давненько уже, а может быть, и вовсе никогда. Мы целовались, как юные студенты, которые долго ходили друг вокруг друга и наконец дорвались, как герои какой-то древней легенды, как персонажи любовного кино, как… Как мы и только мы.
А потом ведь ещё и добрались в один короткий теневой шаг до его, как я поняла, личных покоев.
— Что там было про рану, на которой нужно сменить повязку? — спрашиваю, а пальцы-то развязывают тот самый хитрый узел на платке.
— Что-то было, верно. Потом подумаем. Сейчас есть дела поважнее.
— Это какие же? — поднимаю бровь.
— Кажется, самая прекрасная женщина на свете неожиданно пришла ко мне, и ей совершенно необходимы любовь и ласка. А ещё поддержка и защита, и восхищение, и восхваление.
— Пришла и останусь, — киваю.
Держу его за руку, любуюсь.
Алексей заглядывает, когда мы как раз держимся за ручки.
— Ольга Дмитриевна, как вам удалось уложить его? Упрямый же, как баран!
— Как-то удалось, — улыбаюсь я.
— Вот и славно, тогда я сейчас принесу зелье от Василь Васильича, и перевяжемся.
Он и впрямь приносит зелье, и чистое
