Читаем без скачивания Долгое дело - Станислав Родионов

Вопросов к вам нету, а совет бы не помешал. Космос, телевизоры, полиэтиленовые мешочки, но, видать, есть кое-что и повыше.

Уважаемая гражданка Широбокова! Находясь в напряжении, скорее всего, ваше сознание догадалось о деньгах по каким-то косвенным признакам, которых оно в спокойном состоянии не замечало.

Возможно, Рябинин ничего бы и не заметил, не будь этих тонких усиков-каемочек. Крупные скулы блестели загаром спокойно, глаза не метались, широкие плечи стыли от упрятанной в них силы. И вот только усики-каемочки дрожали на губе, словно он нервно принюхивался к далекому и опасному запаху. Почему нервничает теперь, когда допросы и очные ставки уже миновали?.. Впрочем, именно теперь, когда миновали очные ставки с допросами и принималось решение о судьбе этого двадцатитрехлетнего парня со смешной фамилией – Копытко. – Я же никого не убил и не избил, – выдавил он тем странным голосом, который идет от двух смешанных желаний: сделать его просительным и в то же время не потерять мужского достоинства.

– Шел по улице пьяный, выражался нецензурно, – в тон ему ответил Рябинин.

– Сколько ходит пьяных...

– Намеревался папкой ударить собачку.

– Не ударил же.

– Потому что вмешался милиционер, которому оказал сопротивление.

– Какое там сопротивление! Хотел вырваться да убежать...

– Погон ему сорвал.

– Не хотел же! Он меня простил...

Копытко переживал – усики начали дрожать на какой-то высокой, натянутой струне. А за дверью переживала, уж неизвестно на какой струне, его жена с трехлетним ребенком. Копытко слегка изменил голос, добавив в него просительности:

– Я с детства закален честным трудом...

Характеристика это подтверждала.

– Жалоб, кроме поощрений, не имел...

И это было правдой.

– В поведении я тактичен, говорят, что теленок...

Свидетели рассказали.

– Я обо всех людях гуманного мнения...

Возможно.

– Не подумайте, что ваши слова равносильны метанию бисера в известной ситуации. Я на всю жизнь просветлел.

В это Рябинин верил – его убедило не только поведение Копытко на следствии, но и бурное собрание тех рабочих, которые просветлят кого угодно. Сейчас Рябинин занимался мучительством, скрывая от Копытко свое решение о передаче его на поруки – тем самым рабочим. Но пусть помучается, пусть запомнится на всю жизнь. Это вместо суда.

– Занят? – Петельников заслонил дверь, словно та была из двух досочек.

– Заходи-заходи, – обрадовался Рябинин. – Гражданин Копытко, учитывая совершенные вами действия, вашу личность и раскаянье, я передаю вас на поруки.

Копытко постарался скрыть обдавшую его радость, засушивая лицо, но усики-каемочки подскочили к носу и там остались.

– Спасибо... Я не подведу.

Он выскочил в коридор, где мгновенно рассыпался тихий женский смех. Рябинин тоже улыбнулся – и следователь может принести радость.

Петельников сел с чуждой ему усталостью:

– Как отсрочка?

– Я пошел к заместителю прокурора города и все рассказал. Он улыбнулся, расспросил про Калязину и подписал мое постановление. А у тебя что?

– Допрашивал продавщицу молока. Ничего, кроме неизвестного мужчины, который поднимался на цистерну за молотком.

Рябинин кивнул, показывая, что этот факт интереса не представляет, но к сведению принят.

– Меня начинает интриговать вот что... Калязина, кроме работы, ни с кем не общается и не встречается. В магазин ходит раз в неделю. А?

– Наверное, чтобы не навести нас, – предположил Рябинин.

– На кого? И в то же время я чувствую, что она встречается со всеми, кто ей нужен, и кипит в гуще своей жизни.

– Завтра ее приведут, – сказал Рябинин, не оставляя сомнений, что завтра все кончится. – И сразу обыск.

Они помолчали, отмежевывая один разговор от другого. Рябинин протер очки. Петельников смотрел, как он протирал свои очки. Тихий перерыв вышел слишком долгим – он был не нужен, такой длинный перерыв, потому что серьезного разговора вроде бы не ждалось.

– Ты хочешь что-то узнать? – спросил Петельников.

– Ну, если тебе хочется что-то сказать, – улыбнулся Рябинин.

– Мне хочется сказать, но лучше ты спроси, чтобы я знал, что говорю именно то, что тебе хотелось бы узнать.

– Как твоя фантастическая женитьба? – спросил Рябинин о том, о чем ему не хотелось спрашивать, но инспектор ждал этого вопроса.

– Вчера ходил за грибами... Бродил-бродил, ни черта нет. Собрался домой и сел отдохнуть – у моих ног стоят два боровика, здоровые, как валуны. А вокруг маленькие.

– Интересно.

– Тогда я вспомнил народное выражение: старый гриб женится на молодой поганке.

– Стало еще интересней.

– И тогда я, сидя на мху, сочинил поэму. Вот послушай:

Приснилася грибу-боровику

Сыроежка из густого бора.

Но откуда знать ему,

Что она любит мухомора.

– Неплохо. Пошли в журнал "Советская милиция".

– Если ты не разбираешься в поэзии, то я расшифрую аллегорию. Гриб-боровик – это я. Сыроежка – это Светлана Пленникова. А мухомор – это некий Жорик, которого я однажды пресек за спекуляцию пластинками.

– Ну а если прозой?

– Прозой будет выглядеть так: я просил руки Светланы Пленниковой, и мне в оной руке отказано.

– Почему же?

– Говорит, боится меня и всегда будет бояться. Говорит, мне нужна не она, а заслуженная артистка, ученая женщина или, в крайнем случае, врач-терапевт.

– А она не глупая, эта Светлана Пленникова.

– Зато я выгляжу дураком.

– Она ж тебе отказала не потому, что ты плохой, а что ты для нее слишком хорош, – улыбнулся Рябинин фальшивой печали инспектора.

– Опять домашнее одиночество, – вздохнул Петельников.

И промелькнуло, исчезая...

...Личность всегда одинока, потому что ей нужно отыскать тоже личность...

– Приходи к нам, – медленно сказал Рябинин, который обычно частил.

Инспектор повел взгляд в его сторону, но этот взгляд, неспешный и вроде бы незрячий, так и не встретился со взглядом Рябинина, убежав куда-то на пол, под тумбы стола. И от туда, от тумб стола, Петельников взметнул громадный полиэтиленовый сверток и бережно опустил перед Рябининым:

– Передай Лиде, одни боровики.

– Только с условием, что придешь их есть.

– А был бы женат... Разве бы отдал?

– Вадим, чтобы жениться...

– Знаю-знаю, нужна любовь.

– Дело даже и не в любви. В нашей жизни есть такие прекрасные и, я бы сказал, основополагающие поступки, которые делать надо только единожды. Написать только одну книгу, построить только один дом, вырастить только один сад, любить только одну женщину, воспитать только одного ребенка...

– Ага, скажи это многодетной матери или директору домостроительного комбината.

– И ты бы на ней не женился, потому что не любил.

– Я бы на ней женился, потому что никого не люблю.

– Да, ты никого не любишь.

– Никого, – подтвердил инспектор. – Но откуда знать ему, что она любит мухомора.

Его взгляд опять лег было на пол, но теперь, не найдя там пакета с грибами, поднялся на окно и ушел в небесный простор. Возможно, Рябинин попытался бы его перехватить, но запах лесной земли, сосновых иголок и детства перехватил ему дыхание – запах, который нашел щелочку в полиэтилене, чтобы перехватить дыхание. Когда же они с Лидой пойдут в лес?.. Когда отпуска?.. Наконец, когда же на пенсию?

И промелькнуло, исчезая...

...Личность на пенсию не уходит – на пенсию уходит должность...

– Вадим, а в чем, по-твоему, есть смысл жизни? – спросил вдруг Рябинин, задетый чем-то промелькнувшим.

Инспектор вроде бы удивился: тому ли, что Рябинин этого не знает, тому ли, что Рябинин спросил его только теперь.

– Смысл жизни? Быть всегда молодым.

Рябинин ждал чего-то другого, поэтому отозвался не сразу:

– А быть молодым... для чего?

– Сколько я себя помню мне всегда хотелось все переделать по-своему.

– Причем тут молодость?

– Молодость кончается тогда, когда пропадает желание переделать мир.

– А если такого желания и не было?

– Тогда не было и молодости.

И з  д н е в н и к а  с л е д о в а т е л я. В часы радости, в тихие сокровенные минуты внезапно и беспричинно сожмется отчего-то сердце, как от ночного стука в форточку. Это – время, это оно стукнет в него своей вечной рукой, намекая, мол, радуйся, но знай, что я иду и ничто мне не помешает. Поэтому живи и радуйся...

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Серебряная ложечка, Иринкина личная вещь, упала на кухонный пол с коротким обиженным звоном.

– Весь день из рук все валится. – Лида повернулась к Рябинину, удивленным видом требуя ответа.

– Устала?

– Нет, плохая примета...

Рябинин улыбнулся, принимаясь за чай. Может быть на работе, в пути, в своих следственных перипетиях – там, где подспудно и всегда что-то таилось, – он еще мог бы прислушаться к примете. Но тут, в родных стенах, перед чашкой цейлонского чая, рядом с Лидой, разбиравшей у раковины петельниковские грибы, его одолела уютная истома, которая прочной броней закрывала от всех примет мира.