— Я не сплю, — уведомляет она.
— А притворяешься неплохо, — хвалю я.
Она пожимает плечами, вылезает из-под одеяла полностью и садится по-турецки, внимательно наблюдая, как я обрабатываю коленку, потом хватаю из подставки на столе Надежды канцелярские ножницы, усаживаюсь на пол рядом с диваном и разрезаю края дырки на джинсах.
— Что ты делаешь? — интересуется Наташка.
— Превращаю трагедию в произведение искусства, — отвечаю, и она хмыкает.
А потом засовывает руку под одеяло, достаёт оттуда конфету, шуршит фантиком и закидывает сладость за щёку.
— А ты что делаешь? — теперь уже интересуюсь я.
— Ем Петин новогодний подарок, — просто признаётся Наташка и вытаскивает из-под одеяла расписную жестяную коробочку, наполненную конфетами и пустыми обёртками.
— С чего ты взяла, что это Петин?
Наташка на секунду закатывает глаза, будто взрослые — ну такие тупые. А потом поясняет:
— Мама дарит сладкие новогодние подарки только мне и Пете. Мой — дома, в третьем ящике маминого комода. Ночью они с папой положат его под ёлку, а завтра утром будут рассказывать мне сказки про Деда Мороза. Значит, этот — Петин. А ещё в нём конфеты с кокосовым ликёром, мне такие не кладут.
— Потрясающая дедукция, — одобрительно качаю головой я.
— Недавно открыла для себя вселенную Шерлока Холмса, — разводит руками Наташка.
— А можно мне тогда конфеты с кокосовым ликёром? Тебе же надо избавиться от улик, верно?
Подумав с секунду, Наташка кивает и выкладывает на краешке дивана шеренгу из четырёх конфет в белой глянцевой обёртке. Разворачиваю одну и отправляю в рот. Наташка аналогично поступает с шоколадным батончиком, а потом всем телом заваливается на подушку, закидывает ноги на спинку дивана, ставит жестянку на живот и важно говорит:
— Ася, я хочу обсудить с тобой кое-что.
— Ну давай, — улыбаюсь я, безжалостно разрезая и вторую штанину на коленке — для симметрии. Для вида, что так и было задумано, да.
— Помнишь, я назвала Тома Сойера подлецом, потому что он бросил свою невесту Эми Лоуренс, когда встретил Бекки Тэтчер? Я передумала. Он не подлец. Просто так бывает. Люди расстаются. Влюбляются в других людей.
Ножницы замирают в руке, и я смотрю на Наташку, медленно закручивающуюся крендельком на подушке.
— Да, — подтверждаю. — Так бывает.
Мы молчим какое-то время, а потом съедаем ещё по одной конфете, и я разделываюсь с разрезом.
— Но Бекки всё равно дура, — сообщает Наташка. — Том предложил ей дружить, а она — ах, у тебя уже была подружка, как ты мог?! И началось: хочу — не хочу, уходи — вернись, напакостю, поною, порыдаю! Истеричка какая-то!
Что-то это мне напоминает. Нет, я не пакостила и не рыдала, но вот метания «хочу — не хочу» очень знакомы. И чести совсем не делают. Почему только десятилетней девчонке это очевидно, а я два месяца ломалась? Дура.
— Считаешь, у них с Томом ничего не получится? — спрашиваю так осторожно, будто от ответа зависит моя судьба.
— Я ещё не дочитала, — признаётся Наташка. — Но надеюсь, Бекки возьмёт себя в руки и согласится уже помириться с Томом. Он же старается.
Он правда старался. Чинил заевшую молнию на пуховике, дарил кактус, приносил чай, угощал ирисками, защищал от ярости бывшего бойфренда, помогал разобраться с письмами из налоговой, согревал теплом своей толстовки. Не задавал вопросов, когда я не хотела отвечать. Задал лишь один, самый важный, а я за два месяца так и не могла взять себя в руки.
Дура. Дура. Дура.
Поднимаюсь на ноги и придирчиво осматриваю свежие дырки на коленках.
— Модненько, — выносит вердикт Наташка.
Подмигиваю ей и тут же силюсь придать голосу безапелляционный материнский тон:
— А теперь ложись спать, мисс Холмс!
— Но как?! — восклицает та. — Ты разве не слышишь?
Слышу, прекрасно слышу, что, несмотря на пару стен и дверей, в подсобку всё равно прорывается бит дискотеки из кофейни.
— А ещё мне холодно, — капризно добавляет Наташка.
— Сейчас всё будет, — обещаю я.
Запихиваю в рот очередную конфету с ликёром и открываю шкаф для персонала, где, как в любом нормальном шкафу, уже успел скопиться всякий хлам, о котором хозяева давно позабыли. Достаю из корзины с мелочёвкой наушники, распутываю проводок, присоединяю к своему телефону, нахожу в избранном ютуба АСМР-видео со звуками для сна: оно длится двадцать минут, но я ни разу не дослушала до конца, максимум — до десятой минуты, потом попросту вырубалась. Затем достаю бумажный пакет с толстовкой Петра, который я трусливо поставила в шкаф две недели назад, а не вернула ему лично вместе со второй половиной своего сердца. Дура.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Наташка послушно натягивает на себя толстовку, забирается под одеяло и даже задвигает жестяную коробку под диван, припрятав, правда, одну конфету под подушку на всякий случай.
— Просто закрывай глаза и слушай, — говорю я, настраивая громкость. И когда она надевает наушники, тихо добавляю: — И никогда не становись Бекки Тэтчер.
И смело выхожу в зал.
За моё недолгое отсутствие «Пенка» словно преобразилась. Часть гирлянд выключена, и помещение тонет в отблесках неоновых ламп и роящихся огоньках диско-шара. Звучат ремиксы хитов восьмидесятых, современные, зажигательные, и я, остановившись у барной стойки, пытаюсь сквозь мельтешащие на танцполе фигуры рассмотреть диван у противоположной стены. Словно старые фотоснимки с обломанными уголками — вот вижу откинувшегося на спинку Даню, вот вижу двигающую плечами в такт музыке Регину, вот вижу красную кожу опустевшего с другой стороны дивана. С той стороны, где сидел Пётр.
А теперь его нет. И мир уходит из-под ног.
Глава 23
Секунда, минута, час — я не знаю, сколько длится этот кошмарный момент, когда мозг, мой больной мозг угодливо предлагает катастрофические варианты случившегося, от которых сердце останавливается, а лёгкие превращаются в камень. И только вся моя суть — смертельно нерешительная, вечно сомневающаяся, искалеченная прошлым — рвётся в толпу, потому что отказывается верить. Он здесь, он точно здесь, он где-то тянет за другой конец нити, которая будет связывать нас вечно, что бы ни произошло.
И я иду.
Иду, то и дело натыкаясь на чью-то спину или чей-то локоть, смаргивая непролитые горькие слёзы, сглатывая тугой ком в пересохшем горле, крутя головой по сторонам.
Я ищу, я отчаянно ищу.
И… нахожу.
Пётр подпирает спиной колонну из буро-красного кирпича, руки скрещены на груди, ещё чуть-чуть — и в его волосах запутаются листья свисающего из кашпо сингониума. Инстадива рядом: не стоит, а позирует, тянется к его уху, что-то говорит, вертит в пальцах с длинными острыми ногтями ножку бокала с шампанским, трясёт волосами, томно складывает губы в манящей улыбке, и блуждающие по залу огоньки превращают её золотистый ромпер в столь блестящий и невероятно эффектный, что Бейонсе бы позавидовала.
И мне снова становится нестерпимо страшно.
Потому что она очень красивая. В рвоте единорога. Со звучным именем Каталина Лав.
А я? В наряде «женщина — друг человека», с полуразвалившейся гулькой, ободранной коленкой и облупившимся лаком на ногтях.
Но…
Но меня зовут Анастасия Николаевна Романова, как последнюю русскую княжну.
И у меня вместо крови ртуть. А ещё…
А ещё Пётр — мой.
И я шагаю к нему, в ушах пульсирует тишина, сердце бьётся в горле.
Вижу, как Каталина кладёт ладонь на его плечо, и Пётр переводит взгляд на её пальцы, а потом поднимает глаза. И смотрит на меня, замершую в метре от него.
И я протягиваю руку.
Ладонью вниз, потому что не приглашаю, не подчиняюсь, а зову. В водоворот страха, сомнений и неверных решений. Или, может, верных. Может, сегодня решения наконец-то станут верными.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Глаза в глаза, взгляд исподлобья, проявившийся залом между бровей — мы стоим так долго, что Каталина начинает нетерпеливо наглаживать ткань пиджака на его плече и снова тянется, чтобы что-то сказать ему на ухо. Но Пётр расцепляет замок своих рук и большой, тёплой ладонью с длинными пальцами обхватывает мою. Стискиваю её, наконец-то выдыхаю, окропляя его парами ртути, отравляя его своим ядом, в дозе которого — теперь я не сомневаюсь — он нуждается. И тяну за собой.
