но я отказываюсь. От имени церкви я отказываюсь от приношения.
– Подождите, отец Бенвель! Вы не знаете положения моих дел. Я не заслуживаю вашего восхищения. Потеря Венжа, во всяком случае, не будет для меня чувствительна. Я получил наследство от моей тетки, и мой доход из этого источника гораздо больше, чем с моего йоркширского поместья.
– Ромейн, этого не должно быть!
– Извините – должно быть. У меня без Венжа денег больше, чем мне нужно тратить, да, кроме того, с этим домом у меня связаны тягостные воспоминания, которые побуждают меня никогда более не возвращаться в него.
Даже это признание не тронуло отца Бенвеля. Он упорно скрестил руки и настойчиво, топнув ногой, сказал:
– Нет! Как бы вы ни были великодушны, ответом моим остается нет!
Со своей стороны Ромейн сделался еще решительнее.
– Это имение – моя полная собственность, – настаивал он. – Близких родственников у меня нет, детей я не имею. Жена моя уже обеспечена: после моей смерти ей перейдет состояние, оставленное мне теткой. Это просто упрямство с вашей стороны – простите меня, что так говорю, – настаивать на отказе.
– Это моя обязанность, Ромейн. Если я соглашусь, то подам повод подвергнуть духовенство самым гнусным нареканиям. Я получу заслуженный выговор, а предложенная вами дарственная запись будет разорвана без малейшего колебания. Если вы уважаете меня, прекратим этот разговор.
Ромейн отказывался соглашаться даже с этим неопровержимым доводом.
– Очень хорошо, – сказал он, – но один документ вы не можете разорвать. Вы не можете помешать мне сделать завещание, я откажу Венж церкви, а вас назначу одним из душеприказчиков, вы не можете воспротивиться этому.
Даже суровый отец Бенвель не мог более придумать достойного возражения. Он мог только грустно и покорно просить тотчас же переменить разговор.
– Довольно, дорогой Ромейн, вы огорчаете меня! О чем мы говорили, прежде чем перешли к этой неприятной теме?
Налив вина, он предложил еще бисквитов. Он действительно и даже очень заметно был взволнован одержанной победой.
Отказавшись от дарственной записи при жизни Ромейна из боязни, что это приведет к публичному скандалу, он приобрел Венжское поместье для церкви более надежным путем наследия, что было – особенно за неимением наследника – неопровержимым доказательством преданности завещателя католической вере. Но предстояла еще одна последняя необходимость: следовало создать серьезное препятствие на тот случай, если б в будущем в намерениях самого Ромейна могла возникнуть перемена. Такое препятствие отец Бенвель придумал уже давно.
Несколько минут он ходил взад и вперед по комнате, не глядя на своего гостя.
– Что это я хотел вам сказать? – начал он. – Я, кажется, говорил о вашей будущей жизни и правильном применении вашей энергии?
– Вы очень добры, отец Бенвель, но этот вопрос очень мало меня интересует. Моя будущая жизнь определилась: домашнее уединение, наполненное религиозными обязанностями.
Отец Бенвель, ходивший до сих пор по комнате, при этом ответе остановился и ласково положил руку на плечо Ромейна.
– Мы не позволим доброму католику, достойному лучшей участи, удаляться в домашнее уединение, – сказал он, – церковь желает извлечь из вас пользу, Ромейн. Я никогда в жизни никому не льстил, но могу сказать вам прямо в лицо, как говорил за глаза, мы не можем позволить растратить попусту свои качества человеку с вашим строгим понятием о чести, с вашим умом, с вашими высокими стремлениями при вашей личной обаятельности. Откройте мне вашу душу, а я открою вам свою. Я прямо говорю вам: перед вами завидная будущность.
Бледные щеки Ромейна вспыхнули от волнения.
– Какая будущность? – спросил он поспешно. – Разве я волен выбирать? Должен ли я напоминать вам, что женатый человек не может думать только о себе?
– Предположите, что вы не женаты.
– Что вы хотите этим сказать?
– Ромейн, я попытаюсь проложить мою дорогу через ту закоренелую скрытность, которая составляет один из недостатков вашего характера. Если вы не в состоянии решиться высказать мне те тайные мысли, те невыраженные сожаления, которые не можете доверить никому другому, то этот разговор должен прекратиться. Нет ли в глубине вашей души сильного стремления к чему-нибудь более высокому, чем то положение, которое вы занимаете теперь?
Наступила пауза, румянец исчез с лица Ромейна, он молчал.
– Вы не в исповедальне, – напомнил ему отец Бенвель с грустной покорностью обстоятельствам, – вы не обязаны отвечать мне.
Ромейн встрепенулся и сказал тихо и неохотно:
– Я боюсь отвечать вам.
Этот, по-видимому, обескураживающий ответ внушил отцу Бенвелю полную уверенность в успехе, на который он почти и не рассчитывал. Он все глубже и глубже проникал в душу Ромейна с той тонкой и ловкой проницательностью, которую дала ему многолетняя практика.
– Может быть, я высказался недостаточно ясно? – сказал он. – Постараюсь выразиться ясней: вы человек не малодушный, Ромейн, если вы верите, то верите горячо. Впечатления не смутно и мимолетно проходят через вашу душу. Раз ваше обращение совершилось, необходимым следствием было то, что ваша душа всецело предалась вере. Верно я понимаю ваш характер?
– Насколько я знаю – да.
Отец Бенвель продолжал:
– Вспомните, что я вам сейчас сказал, и поймете, почему я считал своей обязанностью настаивать на вопросе, оставленном вами без ответа. В католической вере вы нашли душевное спокойствие, которое не могли обрести другими способами. Если бы я имел дело с обыкновенным человеком, то не ожидал бы от этой перемены более счастливого результата, но я спрашиваю вас: не произвело ли на вас это благодатное влияние более глубокого и возвышенного действия? Можете ли вы искренне сказать мне: «Я доволен тем, что приобрел, и больше ничего не желаю?»
– Говоря откровенно, я не могу этого сказать, – отвечал Ромейн.
Теперь настало время говорить прямо. Отец Бенвель приближался к цели, уже не прикрываясь многословием.
– Некоторое время назад вы говорили, – произнес он, – что желали бы разделить жребий Пенроза. Его вступление в индейскую миссию соответствует, как я вам уже говорил, особенностям характера его дарований. Но выбранный им путь, приведший его в священные ряды духовенства, открыт каждому, кто чувствует божественное призвание, сделавшее Пенроза одним из нас.
– Нет, отец Бенвель! Не для всякого это возможно!
– А я говорю, да.
– Это невозможно для меня!
– А я говорю, что это возможно для вас, более того, я прошу вас, я приказываю вам изгнать из ваших мыслей уныние и все мнимые препятствия. Они недостойны внимания человека, чувствующего себя призванным к духовному сану. Дайте мне вашу руку, Ромейн! Говорит ли вам ваша совесть, что вы такой человек?
Ромейн вскочил, потрясенный до глубины души торжественностью этого воззвания.
– Я не могу устранить препятствия, окружающие меня! – вскричал он
