Он задул свечи, о которых она вспомнила слишком поздно, и подошел к кровати, где осталась гореть одна свеча.
– Нужно иметь в виду, – сказал он, – что это не первый раз, и вы знаете, что произойдет; сегодня больно не будет.
Значит, румянец все-таки очень заметен. Она почувствовала, что лицо ее запылало еще больше.
– Я не волнуюсь, – возразила она. – Как глупо! Вы собираетесь погасить свечу?
Он снял халат и откинул одеяло.
– Наверное, нет. Мне хочется видеть, что я занимаюсь этим с вами, Майра. И чтобы вы видели, что занимаетесь этим со мной. Важно, чтобы мы не могли отрицать правду.
– Вы полагаете, что я могу в воображении своем принять вас за кого-то другого? – спросила она потрясение
– Очень может быть, – ответил он. – Я Кеннет, тот мальчик, которого вы любили, хотя никогда не выражали своего чувства словами, тот человек, которого вы ненавидели и, возможно, ненавидите до сих пор, – ваш муж. Она пыталась сосредоточиться на последнем утверждении. Неужели нужно именно сейчас напоминать ей, о чем они договорились забыть на эти недели?
– А вы Майра, – продолжал он, – девушка, которую я обожал, женщина, которая грозилась прострелить мне сердце и чуть не убила меня, – моя жена.
Да, подумала она, глядя ему в лицо и чувствуя, как его пальцы расстегивают пуговку у нее на рубашке, наверное, он прав в том, что касается воображения. Наверное, без свечи, без его слов она представляла бы его как очень красивого, элегантного незнакомца, с которым она провела целый день, с которым ей так хотелось танцевать вальс.
– Да, – сказала она. – Это очень серьезно, не так ли? Он поцеловал ее.
Она не воспринимала поцелуй как проявление сексуальности. Она целовала многих, но это было выражение нежности. Даже когда Кеннет целовал ее, девушку, это было нечто романтическое, а не плотское. Но сейчас она вспомнила, как он целовал ее в хижине отшельника, для того чтобы пробудить в ней огонь. Это не было выражением нежности. И теперь он поступил так же – широко раздвинул ее губы своими губами, кончиком языка прикасаясь к небу, двигая языком ритмично взад-вперед, пока ее не охватил бурный поток ощущений в другом месте, там, где он вскоре будет делать почти то же самое.
Ее охватило отчаяние. Она так беспомощна, так неопытна!.. Все ее внимание было сосредоточено на том, что делает его язык; при этом пуговки на ее рубашке оказались расстегнуты, так что она была теперь обнажена до пояса. Та рука, что не обнимала ее за плечи, легко ласкала ее груди. Пальцем он нажимал на сосок, пока тот не стал твердым и одновременно нежным и очень чувствительным. А потом рука его скользнула вниз. Пальцы его исследовали ее, ей было страшно стыдно. Сейчас он почувствует, что она… Она вздрогнула.
– Нет-нет, – сказал его голос у самого ее уха, – все так и должно быть. Иначе вам было бы неприятно. Ваше тело предупреждено о том, что сейчас произойдет, и оно подготовилось.
Она злилась на свои неопытность и невежество. В его столь очевидно опытных руках она чувствовала себя совершенно беспомощной. «Интересно, сколько женщин было у него за последние два месяца?» – подумала она и отогнала эту мысль с внутренним содроганием.
Как все было по-другому, когда на них лежали слои тяжелой зимней одежды, а холод пронизывал до костей! Тело его уже не ощущалось как только тяжелый груз, дарующий тепло. Это обнаженное тело было замечательно плотным, мускулистым. Она не заметила, когда он снял с себя рубашку. На этот раз им не нужны были покровы, не было узкого, неудобного, комковатого матраса. Когда он почувствовал, что готов, он поднял ее рубашку. Она не помнила, чтобы в прошлый раз так ощущала живость происходящего, как сегодня.
Но она помнила, что было дальше – свое напряжение, мгновенный страх, что она не выдержит. Но сегодня боли не было. И сегодня она могла лечь так, чтобы почувствовать все как следует. Это, конечно, самое примитивное плотское ощущение – соединение мужчины и женщины. Вдруг она поняла, что тяжесть его тела ослабла, и открыла глаза. Он опирался на локти и смотрел ей в глаза.
– Да, это очень серьезно, – сказал он.
Ее веки затрепетали и снова закрылись в предвкушении того, что сейчас произойдет, – это она уже знала в отличие от первой ночи. И он взял ее – медленно и плавно.
– Ах!.. – Она удовлетворенно вздохнула, ощутив наслаждение от того, что будет дальше. Это и в самом деле наслаждение. Вчера вечером и сегодня утром случилось много такого, что могло бы омрачить это наслаждение. Но пока это наслаждение длится, оно удивительно – и не только потому, что она от этого согревается.
Он опустился на нее, хотя она понимала, что он перенес на нее не всю свою тяжесть. И ее охватило наслаждение от того, что он делает, тем более сильное, что теперь она могла отдаться ему более осознанно, потому что ей было тепло и удобно и она ощущала его всем телом, а не только там, где они соединились. И он мог двигаться свободнее на широкой кровати в натопленной комнате.
Однако она недолго занималась сравнениями и размышлениями о чем-то, кроме настоящего. Супружеский акт – это такая плотская вещь, что размышления здесь не нужны и попросту невозможны после нескольких первых мгновений. Она вся сосредоточилась на своих ощущениях. Наслаждение поднималось снизу волнами, охватывая груди, горло, доходило до ноздрей и выходило через кончики пальцев. Она лежала неподвижно, чтобы не упустить один-единственный момент, один-единственный удар боли.
Ей не хотелось, чтобы все кончилось. Она услышала свой голос, тихонько протестующий, когда он начал двигаться в другом ритме и она поняла, что сейчас наступит конец. Если бы дело было только в ней, она могла бы продолжать это хоть всю ночь. Но тут к ней опять вернулись воспоминания: когда он напрягся, еле слышно вздохнул – вздох раздался где-то сбоку от ее головы, – она ощутила в себе знакомый жаркий поток. Он отдал ей свое семя.
Это Кеннет, подумала она, когда тело его обмякло. Она не открывала глаз, но это было и не нужно. И света ей не нужно. Она знала, что это Кеннет. И никого другого просто не существует.
Они должны это сделать, сказала она ему еще в карете, если хотят принять разумное решение. Но может ли она принимать разумные решения теперь? Ведь то, что произошло, только убедило ее, что она должна отгородиться от него, если хочет спокойного будущего. То, что она любит его, и всегда любила, и будет любить, совершенно несущественно. Любовь не слепа, хотя поэты и утверждают обратное. А если слепа, то не должна быть таковой. В реальных отношениях существенны гораздо более важные веши – симпатия, уважение, доверие, например. То, что она любит его, значения не имеет. Однако она опасалась, что после этой ночи она уже не сможет отодвинуть этот факт на задворки сознания. Она вздохнула.
