и Южный Крест – созвездие другого полушария Земли.
Он стоял со своим шлюпом на той грани планеты, откуда видны созвездия двух полушарий. Не на той ли грани и человеческой культуры находится он?
Он сам, со своими сложными мыслями, со своими знаниями, со своим кораблём, совершенным и по снаряжению, и по вооружению, – это одна половина мира, и тут же рядом, в нескольких кабельтовых, за шумом бурунов притаилась в темноте другая половина – колыбель человечества, люди, ещё не знающие одежды, вооружённые деревянными копьями.
Счастливы они или нет? Прав или не прав тот беспокойный француз, что сочинил «Новую Элоизу[99]» и потряс умы человечества острой новизной своих мыслей?
Когда-то все люди просвещённой ныне Европы стояли на той же ступени развития, что и жители этих островов.
Не ясно ли отсюда, что цвет кожи ещё ничего не говорит, что все нации равны, имеют одинаковое право на место под солнцем и на счастье! Не ясно ли отсюда, что он должен относиться к здешним жителям, как к детям! Он пришёл сюда не для того, чтобы отнять у беспомощных островитян их жалкие блага, а для лучшего познания мира, в котором просвещение и культура должны быть достоянием всех народов.
В тиши ночи под этими яркими звёздами так хорошо думалось, и мысли получали как бы размах гигантских крыльев, которые, казалось, приподымали его над землёй.
Василий Михайлович не заметил, как стало светать. К нему подошёл стоявший на вахте Мур, протянул свою подзорную трубу и, показывая в сторону острова, сказал:
– Посмотрите, что там делается.
Головнин навёл трубу по указанному Муром направлению и увидел, что гавань Резолюшин, в которую он собирался войти для стоянки, представляла собой небольшую заводь, вход в которую в значительной своей части был преграждён рифом с кипящим над ним буруном. Шум этого буруна он и слышал всю ночь.
И здесь, как и вчера на острове Анаттом, на берегу суетилось множество чёрных нагих островитян, вооружённых от мала до велика длинными рогатинами и дубинами. Они подавали какие-то знаки, махали руками и, видимо, приглашали пришельцев подойти ближе.
Увидев риф, Головнин приказал поставить паруса и обойти его, пользуясь ветром.
Но едва успели поставить паруса, как ветер сразу упал, и судно стало валить зыбью на рифы.
– Бросить лот! – скомандовал Головнин.
Лот был брошен, но показанная им глубина была слишком велика для якоря. А шлюп между тем продолжало тащить к рифам.
Василий Михайлович сразу понял опасность, грозящую кораблю.
– Свистать всех наверх! – приказал он. – Спустить на воду все гребные суда!
Палуба загрохотала от десятков бегущих ног, заскрипели блоки, на которых гребные суда одно за другим были спущены на воду в течение нескольких минут.
Взяв шлюп на буксир, они стали отводить его от буруна, но морская зыбь была сильнее людей. Несмотря на все усилия команды, она продолжала гнать судно на камни.
Люди – и матросы, и офицеры – работали с таким напряжением, что под напором вёсел гребные суда, казалось, готовы были выпрыгнуть из воды, но шлюп по-прежнему шёл на бурун и тащил их за собою.
Взоры всех устремились на паруса – в них была единственная надежда. Но паруса даже не полоскались, так неподвижен был воздух.
Что же это? Гибель? Неужто прошли двадцать пять тысяч вёрст среди великих трудов и опасностей, томились больше года в Симанской бухте, столько раз рисковали жизнью, страдали, мечтали – и всё это лишь для того, чтобы погибнуть на этих безвестных камнях, которых даже нет ни на одной карте.
Нет, не может этого быть!
Матросы с напряжением отчаяния буравили вёслами спокойную океанскую воду.
Но Головнин ясно видел предстоящую гибель и судна, и команды. Он чувствовал, что сейчас, как и тогда, у мыса Горн, и в ту ночь, когда на мачтах «Дианы» горели огни святого Эльма, взоры всех устремлены на него. Только в нём эти люди видели последнюю надежду на спасение.
Но сейчас он был почти так же бессилен, как и они. И это было для него мучительнее, чем сама смерть.
– Что ты думаешь делать, Василий Михайлович? – с тревогой в голосе спросил его Рикорд, стоявший рядом.
Внешне Головнин был спокоен, как обычно, но бледность лица выдавала его волнение.
«Взять оружие, съестные припасы и всем садиться в шлюпки», – готов был ответить он.
Однако всегдашняя его выдержка, не раз спасавшая положение, пришла на помощь и сейчас.
Он ничего не ответил.
Он продолжал смотреть на медленно приближавшийся страшный бурун, как бы мысленно измеряя расстояние между ним и шлюпом, решив отдать команду покинуть шлюп в самую последнюю минуту.
Но вдруг паруса слегка зашевелились – казалось, шаловливый ветер решил поиграть ими. Но то была не игра. Ещё минута – полотнища их напряглись, наполнились ветром, и «Диана», рванувшись с места, быстро прошла в нескольких саженях от последнего подводного камня, которым кончался риф.
Шлюп вошёл в гавань, и перед взором путешественников открылось спокойное зеркало глубоко вдававшегося в сушу залива, зайти в который их по-прежнему приглашали островитяне, толпившиеся на берегах и приветливо махавшие руками.
Головнин положил судно в дрейф и послал штурмана Хлебникова с несколькими матросами на шлюпке осмотреть залив. При этом он сказал ему:
– Возьмите с собою оружие, но пускать его в ход разрешаю вам токмо в случае крайней опасности. Ежели что – дайте выстрел в воздух.
Но Хлебникову не пришлось прибегать к этой крайности. При продвижении его шлюпки в глубь залива её встретили двое островитян на кану с зелёными ветвями в руках. То был знак мира.
Хлебников обласкал их, подарил несколько холстинных полотенец и бисеру, взятых им с собой по указанию Головнина. Островитяне отдарили его кокосовыми орехами. Они казались простодушными и миролюбивыми.
Хлебников беспрепятственно осмотрел залив. Однако на всякий случай матросы, сопровождавшие его, держали заряженные ружья в руках, всё время внимательно следя за островитянами, которые следовали за ними теперь уже на нескольких кану.
Головнин, в свою очередь, наблюдал за всем происходившим в заливе, не отрываясь от подзорной трубы. Один из бомбардиров по его приказу стоял с дымящимся фитилём у пушки, заряженной одним порохом, готовый каждую минуту поднести огонь к затравке.
Гавань оказалась тех самых размеров, как указывал Кук, что служило лишним доказательством того, что это действительно была бухта Резолюшин, которая обещала вполне спокойную стоянку, так как была открыта лишь для северных ветров.
Шлюп между тем был окружён со всех сторон десятками кану с островитянами, которые, размахивая длинными зелёными ветвями, приветствовали его восторженными
