Франция с самого начала политической деятельности Гитлера относилась к нему с недоверием и враждой. В его высказываниях по вопросам внешней политики еще до написания «Майн кампф» отчетливо прослеживались антифранцузские мотивы. И его аргументы против условий мира после первой мировой войны, и высказывания по поводу возвращения отторгнутых немецких территорий, и рассуждения о возможных союзниках Германии проникнуты стойкими антифранцузскими настроениями. Уже 6 июня 1920 г. он говорил: «Наш враг находится по ту сторону Рейна, а не в Италии или где-либо еще». С тех пор он неоднократно обвинял Францию в том, что она пытается разделить Германию на мелкие государства и уничтожить ее, чтобы добиться гегемонии в Европе. В «Майн кампф» он, кроме того, высказывал упрек французам, что они «угрожают сохранению белой европейской расы путем заражения ее негритянской кровью». «То, что Франция, подталкиваемая жаждой мести, планомерно проводит сегодня в жизнь в Европе под руководством евреев, — заявляет он, — это тяжкое преступление по отношению к белому человечеству, которое когда-нибудь навлечет на этот народ гнев людей, понявших, что оскорбление расы является смертным грехом перед людьми. Для Германии… французская опасность означает необходимость, отбросив все чувства, подать руку тому… кто не потерпит жажды Франции к власти. В Европе в для Германии в обозримом будущем будет только два союзника — Англия и Италия». Он был убежден, что Франция ввиду своей антигерманской позиции и гегемонистс-ких устремлений должна быть уничтожена немцами, если они хотят сохранить единство немецкого народа и обеспечить рейху надежный тыл для «необходимого» завоевания территорий на востоке. То же самое он писал и в своей второй книге: «…Если у Германии вообще будет выбор между Францией и Италией… то речь может идти только об Италии, так как победа Франции над Италией даст нам Южный Тироль и сильную Францию, которая впоследствии станет нашим врагом. Победа же Германии над Францией с помощью Италии даст нам как минимум Эльзас и Лотарингию, а как максимум — свободу для проведения поистине широкомасштабной территориальной политики». Гитлер ни разу не подверг изменениям сложившийся у него уже вскоре после первой мировой войны образ Франции.
Германо-российский альянс Гитлер постоянно отвергал вследствие своей мировоззренческой предвзятости не только между 1924 и 1926 гг., когда он писал «Майн кампф», но и практически все время с 1920 по 1939 и с 1941 по 1945 г., пользуясь в основном все теми же аргументами. Лишь для видимости он на короткое время из тактических соображений отошел от своей линии. Так, например, 23.3.1933 г. он заявил в рейхстаге: «По отношению к Советскому Союзу правительство рейха намерено поддерживать… дружественные отношения… Правительство национальной революции считает возможным… проведение такой позитивной политики». А 20 августа 1939 г. он даже констатировал в телеграмме в адрес Сталина: «Заключение пакта о ненападении с Советским Союзом означает для меня определение германской политики на длительную перспективу. Германия возвращается, таким образом, к политической линии, которая на протяжении столетий… приносила пользу обоим государствам». Ему было безразлично, кому принадлежит власть в России. Тот факт, что там правили большевики, которых он называл евреями, ни в малейшей степени не повлиял на его решение. В 1925 г. он вполне определенно заявил: «…Как национально настроенный человек, оценивающий человечество с расовых позиций, я не имею права уже хотя бы ввиду понимания расовой неполноценности этих так называемых "угнетенных наций" связывать с ними судьбу собственного народа… Современная Россия, лишенная своего немецкого верхнего слоя… не может быть союзником в освободительной борьбе немецкой нации». Утверждая, что русские и другие народы, населяющие территорию до Урала, не годятся в союзники Германии, так как у славян отсутствует сила к образованию государства, он одновременно обвинял Советы в том, что они являются инструментом «мирового еврейства» и стремятся к «еврейскому мировому господству». Так, например, он заявлял: «В российском большевизме мы должны видеть предпринятую в двадцатом веке попытку евреев добиться мирового господства». Риббентроп незадолго до своей казни в Нюрнберге заявил: «После моего возвращения из Москвы (в сентябре 1939. — Прим. автора) я… часто беседовал с Адольфом Гитлером (по вопросам якобы предпринимаемой евреями большевизации мира. — Прим. автора), и у меня сложилось впечатление, что он, по крайней мере в 1939 — 40 гг., занимал близкую со мной позицию (что не соответствует действительности. — Прим. автора). Тем не менее в его высказываниях наблюдались сильные колебания, и я не знаю, играли ли в этом его тактические соображения по отношению ко мне… Позднее, в ходе войны, Гитлер постоянно и все более резко возвращался к своим взглядам о международном еврейском заговоре». 17 сентября 1944 г., за 240 дней до самоубийства, когда окончание войны приближалось все более стремительно, когда рухнул весь Южный фронт в Советском Союзе до самого Черного моря, когда Красная Армия 9 сентября вошла в Болгарию, когда в Москву прибыла финская делегация для подписания договора о перемирии, когда немцам пришлось оставить Пелопоннес и Ионические острова, а вермахт на всех фронтах отступал, Гитлер заявил своему врачу Гизингу: «В июне 1944 г. я начал борьбу с молохом большевизма, и я доведу ее до победного конца. Единственный в какой-то мере достойный меня противник — это Сталин. Я высоко оцениваю его за то, что он сделал из России… и за его военные достижения. Но в конечном итоге волна большевизма разобьется о стальное национал-социалистское мировоззрение, и я растопчу это восточно-азиатское отродье. Два моих других противника — Черчилль и Рузвельт — не представляют собой никакой силы ни в политическом, ни в военном плане. Англия окончательно рухнет, и от ее мировой империи не останется ничего. Америка поглотит все то, что еще останется, а английская империя будет вычеркнута из истории. Я не могу понять глупости этих людей. Они совершенно не видят, какую опасность представляет большевизм, и не понимают, что рубят сук, на котором сидят. Мне хотелось бы, чтобы обе эти державы признали, пока еще не поздно, что они борются не на той стороне, и я отчетливо вижу тот момент, когда стану… стрелкой весов между русскими и англо-американцами. Провидение подсказало мне… что не может быть никаких соглашений с большевизмом, и я никогда не подам руки России».
Советско-германский договор, временное «предательство» Гитлера по отношению к своему внешнеполитическому учению, был исключительно тактической реакцией на политическую ситуацию непосредственно перед второй мировой войной. Гитлер сам не учел сформулированное им в «Майн кампф» и адресованное правительству рейха предостережение, что германско-российский союз станет вызовом западным странам, которые к тому же имели бы в случае войны возможность сконцентрировать воздушные налеты на территорию рейха, а тот, в свою очередь, не мог бы рассчитывать на действенную помощь России. Его готовность к непосредственному развязыванию войны против Польши, надежда на возможный союз с Англией, все возрастающий вес граничащего с Польшей Советского Союза в европейском раскладе сил и тот факт, что Япония, хотя и взяла на себя союзнические обязательства по отношению к третьему рейху, но не дала склонить себя к настойчиво пропагандировавшемуся Гитлером глобальному соглашению, предусматривавшему непосредственное участие Японии в войне против США, побудили Гитлера принять временное решение в пользу реальности и отступить от своего «мировоззрения». Свою совесть он, вероятно, успокаивал историческими рассуждениями, которые он сформулировал в связи с Россией. В свое время она представлялась ему единственно возможным союзником, при поддержке которого рейх мог проводить мировую политику, направленную против Англии. Когда он 22 июня 1941 г. вновь вернулся к своим старым взглядам на Россию, которых он придерживался на протяжении всей своей политической карьеры и которые теперь начал претворять в жизнь, он был уверен, что на Западе ему не грозит никакая опасность, и был очевидно доволен, что не должен теперь опровергать сам себя. То, что он побудил Японию вместо сдержанности по отношению к США к быстрой и активной агрессии, оказалось грубой ошибкой, так как японское нападение на Перл-Харбор 7 декабря 1941 г. (за 180 дней до создания второго фронта, которое Гитлер считал роковым событием) вызвало вступление Соединенных Штатов в войну и объявление Германией войны США, что в принципе уже решило исход мировой войны в пользу ее врагов. Однако в хитросплетениях японской внешней политики трудно было разобраться, так что о недооценке или неправильном толковании Гитлером реальных условий в этом случае не может быть речи.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
