– Сердце-то у тебя, наставник, вещун, – все так же негромко сказал князь.
Отвечать мне было нечего, и я просто поклонился.
– Ладно, ступайте к своим людям, – отпустил нас князь мановением руки, и, поклонившись, мы с Иннаром отъехали от него и тысяцкого.
– Я тоже, Ферзь, тебе благодарен, – сказал Иннар почти что без привычного, лающего варяжского акцента. – Когда бы не твое сердце, много бы людей моих полегло, сам видел, кинулись они сначала к нам ближе.
– Не на чем, Иннар. Сегодня я тебе помог, завтра ты мне поможешь, одно дело делаем, – отвечал я, Иннар согласно кивнул и поехал к своим варягам, а я, наконец, доехал до уных, сидевших на конях неподалеку от обоза. Пересчитывать их и выискивать глазами Поспелку я себе запретил. Это меня еще ждет.
Ко мне подъехал Воислав, взмыленный, распаленный еще недавним первым своим боем, который ему удалось пережить.
– Наших убито трое, наставник, – поклонившись, доложил он. – Еще четверо раненых, мы их в обоз снесли, на телеги. А легко ранены, кажется, все, – в голосе его просто слышалась гордость этими ранами.
– А Поспелка где? – с трудом выдавил я из себя, боясь, честно говоря, слышать ответ.
– Поспелка наш, как бой начался, на левую сторону дороги убежал и там за деревьями спрятался, чтобы под стрелы не попасть али под горячую руку, – усмехнулся Воислав. – А вот и он!
Я резко обернулся. На взбудораженной Хонде, счастливо улыбаясь, сидел Поспелка.
Глава XXXIII
Я проведал уных в обозе, потом мы сносили к погребальному костру тела убитых, потом, найдя нужную по размеру поляну, устроились на ночлег, заведя телеги в обычное кольцо и выставив двойное охранение. Приказом князя мы и варяги были от ночного бдения освобождены.
Тем не менее я не спал, а бродил по лагерю, как вздорное привидение, только цепями не гремел. Осмотр уных показал, что на орехи досталось всем. Но чувство, вызываемое этим, было двойственным – полегли не все, и тяжелораненых было мало, значит, что-то мне все же удалось им передать. С другой стороны, конечно, убитых было целых три. Много, учитывая, что группа антиваряжского спецназа состояла всего-то из двадцати человек. Можно, конечно, себя тешить тем, что дело ратное, то ли бывает, случается, что и матерых волчар душат, как кроликов. Нет. Нельзя себя тешить. Плохо работаем, товарищ Ферзь. Очень плохо. А учитывая, что такого рода встречи с местными будут, я полагаю, еще не раз, заниматься станет труднее. Ну что же – делай что должен, и будь что будет. Иначе никак.
Тут собрался я было философски закурить, но вспомнил, что я и не курю, да и курить мне нечего. Странное чувство. Столько лет курил – и на тебе, не курю. Самое же ужасное, что и не тянет! Узнать бы все же, кто расстарался – Ягая или колдун? Ну узнаю, допустим, – дальше что? Ругаться или в ноги кланяться? Подумав, я пришел к выводу, что пришлось бы кланяться, а потому решил и не узнавать. Дали тебе коровку – беги скорей за веревкой, так-то вот. Так, некурящим призраком, я мелся по росистой траве, на которой спали, храпели, стонали и бредили во сне мои товарищи по оружию. Фраза-то какая, а? «Товарищи по оружию», как же…
Наконец, я улегся спать, крайне недовольный собой. Спалось мне скверно, приснился мне почему-то убиенный мною Фарлоф верхом почему-то на пегом осле, на диво убранном и разукрашенном, затем виделась мне Ягая, тоже недовольная вроде бы как Совой. Затем мне снилась река в разливе, сносящая наши с Ярославом постройки, а под конец, снова, как когда-то, вынырнула оскаленная медвежья морда и выругалась матерно. Тут я пробудился и сел на траве. К чему вообще может сниться медведь, когда ты ночуешь в лесу? Оно, конечно, верно, в лесу медведя не поминают, но я не поминал, собственно, во сне видел. Ждут меня неприятности, связанные с родом стопоходящих, что ли? Мило. Только этого мне и не хватало для разнообразия. Вокруг меня тем часом проснулся лагерь, и пришлось мне вставать.
Я сходил в обоз, проверил своих раненых уных. Хуже им не стало, что позволяло надеяться, что и дальше не станет, и молодой организм возьмет свое. Потом я отошел в сторонку от лагеря и откушал своего зелья, а другим натер грудь. К слову сказать, легкие уже не болели, и временами мне казалось, что все уже значительно лучше, нежели было. Это, конечно, радует. Выходит, что я рановато собирался сдаваться. Хотя, не соберись я сдаться, не пошел бы я в лес, не нашла бы меня Сова. Впрочем, думаю, такая Сова и в квартире бы нашла, очень ответственная птица. После завтрака тронулись мы снова в путь, но на сей раз в броне и в шлемах были все, искушать судьбу желающих не было.
Ехали мы, ехали, скрипели обозными телегами на весь лес, гремели железом, варяги оторвали несколько песен, от которых мороз шел по коже, мы ответили своими (песня Красной Шапочки давно уже стала своей), потом я исполнил несколько похабных частушек, от чего по рядам прошел смех, а затем лес кончился, и мы выехали на высокий берег. Я стегнул Харлея и поскакал в голову поезда. В конце концов, не каждый день удается присутствовать при закладывании нового города.
Князь и Ратьша, сидя в седлах, смотрели на раскинувшуюся перед ними Ра-реку, сладководый Итиль – в общем, на Волгу. Место, как я мог судить, было идеальным. Полное господство над большим участком судоходной реки. Одного этого хватило бы, чтобы идея поставить тут город была разумной. Но, как я понимал, это была лишь одна из причин, по которой Ярослав привел нас всех сюда. Правда, все они меня не касались, мое дело было телячье – натаскивать уных на варягов и смиренно ожидать княжьего одобрения своей работе. Меня это более чем просто устраивало.
– Ставь лагерь! Здесь будем строиться! – грозно скомандовал Ярослав, и я поскакал к своим, чтобы быстрее выполнить княжий приказ.
Поезд наш пришел в движение, обозные попросту впали в какой-то берсеркизм, если это применимо к неистовому труду, ратники ставили палатки, уже стучали по дереву топоры, да и мои уные споро ставили лагерь.
Мы пришли сюда надолго – навсегда. Потому очень скоро от леса нас отделили засеки, и лагерь ощетинился на лес кольями надолб. Шутки кончились, Ярослав привел с собой массу крайне решительно настроенного народа. Мери, которая тут проживала, придется смириться, а судя по тому, что Ярославлю уже больше тысячи лет, она смирилась, да, но что было в промежутке? Вот это мне и предстояло узнать.
В лес князь выслал дозоры, варягов и своих дружинников, они растворились в нем, как соль в воде, совершенно бесшумно и молниеносно. М-де, как бы я ни гонял своих уных, а многому им придется учиться еще и у своих старших товарищей.
Я принял деятельное участие в обустройстве нашего с уными лагеря, помогал ставить палатки, покрикивал на своих подопечных – в общем, смешался с народом.
Несколько раз видел я и князя, мелькавшего то тут, то там. Он был бледен, скажу для истории, но лицо его выражало неумолимую, неукротимую решимость.
К вечеру лагерь был обустроен. Весь огромный, чистый от леса обрыв был занят нами, на засеках уже стояли, как всю жизнь тут и находились, ротники; разведчики вернулись из леса и теперь сообщали начальным своим людям, что видели и слышали. Вернулись, как я мог видеть, все. Лагерь дымил кострами, стоял гул множества голосов, время от времени ржали кони, пахло готовящимся ужином. Я сидел на одной из засек, рассматривая чернеющий непролазный многовековой лес. Небывалый покой почему-то охватил меня. Вот уж не к месту! Не успели приехать на чужую, строго говоря, землю, а я уже в нирване, причем совершенно необъяснимой. Но шерсть на загривке удалось поднять только отчаянным усилием воли.
Когда упала ночь, и мы все, кроме караульных, уже готовились собираться ко сну, пришел он.
Он вышел из леса, из стелющегося по земле тяжелого, сырого тумана, он шел, не таясь, прямо на засеку. Огромного роста старик, думаю, на голову выше меня, худой, но невероятно широкоплечий, с длинными седыми волосами, удерживавшимися надо лбом узким ремнем, с бородой, падавшей ниже пояса, с длинным, чудно изукрашенным деревянным посохом. Перед засекой он остановился и что-то негромко сказал. Я не услышал его, но находившиеся прямо перед ним ротники переглянулись, и один побежал в лагерь, как я видел, в сторону княжьего шатра.
Вскоре оттуда, к моему глубокому удивлению, пришел сам князь, сопровождаемый Ратьшей и небольшой группой дружинников. Перед величественным стариком по приказу Ярослава откатили телегу, служившую временными воротами, и он ступил на землю лагеря. Я соскочил с засеки и поспешил к месту рандеву. Прежде чем старик заговорил, я уже стоял неподалеку от Ратьши. Одет я был по теплой погоде в безрукавку, а потому браслет Ягой могли невозбранно видеть все. И старик увидел. Сначала в глазах его плеснулось безграничное удивление, потом лицо его на миг исковеркало невыносимым презрением, и он отвернулся к князю и ни разу более не посмотрел в мою сторону. Интересный, однако, старец…
