– Кто ты и зачем пожаловал? – начал разговор Ярослав. Старик мрачно посмотрел на него сверху вниз.
– Я служитель Велеса, князь. Вы пришли на нашу землю снова. Разве не довольно мы дали вам понять, что никто не рад вам тут, и закрепиться вам не удастся?
– Мы говорим на одном языке, служитель Велеса, но ты говоришь со мной как с чужеземным находником. Что нам делить с угольцами? Я хочу поставить тут город, охранять стану реку и земли вокруг, ведь и вы, уверен, страдаете тут от разбойников.
– Ты свой, но ты хуже находника, – грозно сдвинул брови старик, – нешто мало тебе своих земель, своих холопов, что ты на наши заришься и хочешь сделать холопов из нас? Хочешь привести к нам своего бога, когда мы поклоняемся нашему?
– Ты прав, старик. Я хочу остаться на этом берегу. Холопить вольных я и не думал, живите, как жили. Посмотрим, сможем ли ужиться. Но наперед говорю, старик, – не испытывайте моего терпения, я хоть и хочу в мире с вами жить, но шутить с собой не позволю.
Я заметил, что Ярослав обошел тему веры. Заметил это, само собой, и старик.
– Жить тут с нами в мире? Отхватив кусок нашей земли? Задел добрый, – усмехнулся гость. – Но ты, князь, на мои слова ответа не дал. Что ты хочешь сделать с нами – окрестить, как отец твой крестил всех, до кого дотянуться смог? Сюда не смог, через сына тянется?!
– То дело не мое, а Божье, старик. Захочет Господь – окреститесь сами. Я вас силком в рай не поволоку. Больше мне тебе сказать нечего, волхв. Я останусь тут и тут поставлю город, нравится это угольцам или нет. Станете помехи чинить – не обессудьте! Ступай, старик, по добру.
– Ну смотри, княже. Сам себе выбрал путь, я не толкал, – спокойно сказал величественный старец.
– Никак попугать меня удумал, дед? – Ярослав усмехнулся.
– Почто мне тебя пугать. Пугают лишь дети с бабами да те, кто сделать ничего не может, – старик неожиданно мягко улыбнулся и добавил: – Прощай, князь!
– Прощай, старик, – князь улыбаться не стал, развернулся и ушел.
Старик же постоял еще несколько времени, никто не отважился поторопить его, снова ухмыльнулся и вскоре ушел, не оборачиваясь. Ратники задвинули телегу на место, а я все смотрел старику вслед. Он дошел до края леса и исчез, словно пастень. Что-то подсказывало мне, что его приход прибавит рвения нашим караульным, спать вполглаза будут даже те, кому и на часах не стоять. Что же нас ждет, интересно? Нападение под покровом ночной темноты? Вряд ли, недавно только им холку начесали. Мор и глад? А пес его знает, на что способен этот дедушка. Или просто будет вялая партизанщина, когда нас станут убивать поодиночке, а мы в ответ прочесывать лес и убивать всех, кто попадется?
А непрост, ой, куда как не прост дедушка-то! Браслет мой он сразу узнал. Именно что узнал, а не удивился богатой вещи! Я был уверен в этом. А презрение, надо думать, вызвал тот факт, что обладатель такого браслета ошивается с предателями веры, по стариковским меркам. То, что на моей груди нет креста, старик тоже видел, но это, видимо, на его взгляд, было еще хуже. Не просто предатель, а предатель убежденный. Что-то говорило мне, что меня старик не забудет, и что я буду вызывать у угольцев особый теплый и живой интерес. Как предатель и перебежчик.
Тут прибежал ко мне посланник от Ратьши, и я поспешно зашагал по лагерю к его палатке.
– По здорову ли, наставник? – спросил меня тысяцкий.
– И ты будь здрав, тысяцкий, – отвечал я, кланяясь.
– Твоих вчера сколько полегло? – спросил меня Ратьша, прищурившись.
– Очень много, Ратьша. Трое, – мрачно отвечал я.
– Ну, зеленые еще, – помолчав, сказал мне тысяцкий.
– Коли я так рассуждать возьмусь, то им никогда дозреть не получится. Трое из двадцати при первой сшибке – это очень много для меня.
– Твои люди, тебе и виднее, – согласился тысяцкий. – Будешь их прямо у варягов под носом учить?
– В лес идти глупо. Там не троих, а всех недосчитаюсь. Посмотрю пока, может, сыщу местечко. А нет, тогда так и придется учить, перед всеми. – Черное, мрачное предчувствие снова тяжело толкнуло меня в грудь. Да что же это такое?! То медведи снятся, то сердце вещает, то снова какие-то предчувствия преследуют. Причем предчувствия не пойми чего. Все перебрал – а так и не понял, к чему бы это.
– Верно, наставник, верно. А так что уные твои говорят? Как им поход наш? Как задел?
– То же, что и остальные. Всем цель княжья ясна, выгода всем видна, а что до того, что все не так просто выходит, так наше дело служивое, – отвечал я, причем чистую правду.
– Ты вот что, Ферзь. Каждый вечер ко мне приходи, отчитаться, как дела ваши идут, – внезапно выдал Ратьша. Сексот Ферзь и особист Ратьша, что ли? Но я понял, что Ратьша имел в виду что-то свое, что-то, что не давало ему, как и мне, покоя. Тоже, видимо, сердце вещун. Или просто матерого зверя что-то настораживало.
– Как прикажешь, тысяцкий. Как прикажешь. – Я поклонился и, напутствуемый мановением руки начальства, выплыл из его палатки.
М-де. Однако, что-то намечается. Я чую это. В запахе ночного леса, в сыром тумане, лавой идущем на лагерь, в хвостах падающих звезд… Куда-то не туда понесло. Я просто чую беду, вот и все. Необязательно, что что-то случится непосредственно этой ночью. Чует мое сердце, что мы накануне грандиозного шухера, как говаривал один незабвенный киногерой. Однако, с другой стороны, поделать я с этим ничего не могу, да и что удивительного в предчувствии этого самого шухера, если мы вторглись на чужую территорию, да не просто так, разовым набегом, а с целью обустроиться тут с максимальным комфортом? Абсолютно ничего. Но все же хотелось бы, чтобы набег, если он намечается, состоялся не прямо сегодня. Просто потому, что я устал ужасно, честно говоря.
С этими преисполненными оптимизма мыслями и добрался я до своих уных, мрачно и молча поел каши, назначил часовых и завалился спать. Утро вечера мудренее.
Как бы не так! Ибо именно утром пришла мне в голову гениальная идея прогуляться по лесу в поисках места для занятий. К этому месту было у меня всего несколько требований – удобный ландшафт и близость к основному лагерю.
Идти в лес было страшновато. Я прекрасно понимал, что могу напороться тут на настроенных крайне недоверчиво угольцев и сложить свою буйную голову. Но делать было нечего, тренировать уных на глазах их потенциальных противников не хотелось просто отчаянно, а потому я цыкнул на Поспелку, который увязался было за мной, кинул на плечо меч и пошел от лагеря. Заодно я и сам думал позаниматься в сторонке от чужих глаз. Странноватое поведение, да. Самого всегда удивляли фильмы и книги, где находники смело отходили от лагеря, причем далеко на вражескую территорию, ан поди ж ты.
Вскоре не так уж и далеко от лагеря нашел я на обрывистом берегу вторую поляну, намного меньшего размера, чем та, где мы остановились, но идеально подходившую нам для занятий. Что до удаленности от лагеря – тут и два шага, и два километра одинаково опасны. Значит, придется идти на риск.
Но место было бы слишком хорошим, если бы нашел его только я. Повернув голову налево, я увидел капище. Огромный, искусно разукрашенный и покрытый резьбой столб посередине, жертвенник в виде большого плоского камня и столбы поменьше, расположенные вокруг основного кругом.
Лезть на рожон и хоть как-то выражать неуважение к чужому богу мне и в голову не пришло. Жаль было, конечно, упускать такую удачную полянку, но устроить тут додзе – гарантированный суицид. Что поделать, покамест мы тут еще далеко не хозяева.
Я еще раз с грустью осмотрел поляну, вздохнул и собирался уже уходить, как вдруг, прямо над обрывом, показался из леса человек, идущий к капищу. Я присмотрелся, прикрывая ладонью глаза от бившего солнца. Князь! Что за бред?! Сам себя в жертву, что ли, предлагать идет?! А если тут жрецы? Или просто придут люди поклониться своему богу? Где Ратьша? Где его немая тень? Где его охрана, маму их?!
Видимо, князь ускользнул от своих с целью посмотреть по сторонам лично. А может, разведчики донесли ему вчера, что неподалеку есть еще хорошее место, но там капище, и он пожелал увидеть все своими глазами? Не службу же править он пришел к Велесову капищу, в самом деле. Но рисково, очень рисково. Тут помочь ему, кроме меня, некому. Я осмотрел кромку леса, подступавшего к поляне.
И тогда я снова увидел его. Я видел, как к поляне, на которой стоял в задумчивости Ярослав, неслышно вышел из леса старик огромного роста и с седой бородой, заткнутой за пояс. Рядом с ним, как обученная собака, шел огромный бурый медведь. Прежде чем я успел хотя бы подать голос, старик протянул руку в направлении князя, не видевшего их, и чудовищный зверь бросился на свою добычу со скоростью, равной ходу хорошего коня. Сам же старик, как мне показалось, попросту исчез.
Медведь несся по поляне молча, без рыка, князь не видел его, счет пошел на мгновения. К счастью, мне бежать до князя было ближе, чем медведю. И я кинулся к своему дайме, огласив лес истошным ревом: «Князь! Сзади!» – понимая, что медведь все же обгонит меня.
