class="p1">Разрыв взревел. Фиолетовый свет замигал, побежденный союзом жизни и воли. Он сжимался, корчась в агонии, из него доносились вопли того мира, что терял свои ворота к нам. И с оглушительным, будто лопнувшим барабанные перепонки, хлопком — он закрылся.
Фиолетовый свет погас. Давящая магия Нави исчезла. Наступила тишина, нарушаемая лишь треском догорающих останков мертвяков и нашим тяжелым дыханием.
Это было сделано. Мы стояли среди руин и пепла, едва держась на ногах. Я посмотрел на Вегу. Она смотрела на меня. И мы оба, одновременно, улыбнулись. Устало, по-стариковски, но искренне.
Мы победили. Ценой крови, боли и почти что жизни. Но победили. И теперь можно было подумать и о будущем. О том, что будет на этих руинах.
Тишина, наступившая после схлопывания разрыва, была оглушительной. Она давила на уши громче, чем грохот битвы. Стоял лишь треск догорающих останков, шипение остывающего камня и наш с Вегой тяжелый, прерывистый хрип дыхания. Воздух, еще недавно отравленный смрадом Нави, медленно очищался, наполняясь знакомым запахом дыма, крови и… жизни. Простой, земной жизни, которая с трудом, но возвращалась в это проклятое место.
Я стоял, опираясь на меч, и чувствовал, как каждая клетка моего тела ноет от нечеловеческого напряжения. Боль в бедре была живой, раскаленной кочергой, вонзенной в плоть. Голова кружилась от истощения, и я готов был рухнуть на землю и провалиться в беспамятство.
Но тут началось это.
Сначала от тела поверженного Мясника, от того места, где испарялась Тень, и даже от развеявшегося праха Некроманта потянулись невидимые щупальца. Потоки чистой, нефильтрованной энергии. Темной, чужой, но невероятно мощной. Это был не тот точечный, жадный глоток, что я чувствовал раньше. Это был сплошной, бурлящий поток, водопад силы, что обрушился на меня, вливаясь в каждую пору, каждую жилу, каждую царапину моей души.
Я застонал, не в силах сдержать этот странный звук, смесь боли и блаженства. Мое тело стало эпицентром бури. Кости, казалось, плавились и заново отливались, становясь прочнее. Мышцы наливались новой, незнакомой доселе силой, расправляясь, как стальные пружины. Кожа под доспехами горела, и я чувствовал, как с нее буквально сползает старость, усталость, все следы времени и битв.
Я посмотрел на свои руки, все еще сжимающие рукоять меча. И замер. Это были не мои руки. Вернее, это были они. Те самые. Руки двадцатипятилетнего Мстислава Инлинга, какими они были в день моего восхождения в звание сотника витязей-волхвов. И в день моей смерти. Кожа была гладкой и упругой, шрамы остались, но будто бы затянулись новой, молодой тканью, став лишь серебристыми напоминаниями о прошлом, а не свежими ранами. Пальцы, длинные и сильные, легко сжимались в кулак, и в них не было ни намека на старческую дрожь или скованность.
И тогда, глубоко внутри, в самой сердцевине моего существа, что-то щелкнуло. Слово сломанный замок на потаенной двери. Дверь распахнулась.
Я мысленно, почти неосознанно, позвал их. Не просил, не молил, а именно позвал, как хозяин зовет своих верных псов. И они откликнулись.
Вспышка света, ослепительная, как полдень, и одновременно с ней — волна тьмы, густой, как смоль, и не менее плотной. Два потока энергии вырвались из самой моей груди и сгустились в моих ладонях. Вес, знакомый до слез. Форма, которую мои пальцы помнили даже в беспамятстве.
В правой руке — Свет. Прямой, изящный клинок, от которого исходило мягкое, но несгибаемое сияние. Он был похож на выкованный луч закатного солнца, теплый и живой.
В левой — Тьма. Меч с чуть изогнутым лезвием, поглощавший все освещение вокруг. Он был холодным, безмолвным и смертоносным, как сама вечная ночь.
Мои мечи. Привязанные не к ножнам, а к самой душе. Орудия, данные мне при рождении и скрытые много лет назад, когда я надел маску стареющего отшельника, чтобы выжить. Они вернулись. Значит, и я вернулся.
Я поднял голову к небу, где уже начали проглядывать первые звезды, и из моей груди вырвался вопль. Не крик, не рык, а именно вопль торжества, в котором смешалось все. Рев медведя, чьей мощью я ломал хребты врагам. Рык волка, чьей яростью я рвал их горла. Шипение змеи, чьей гибкостью я ускользал от смерти. И пронзительный крик орла, чьей стремительностью я обрушивался на них с небес.
Мои четыре образа. Моя истинная сила. Все вернулось на круги своя. Поглощенные силы Высших стали тем катализатором, который не просто омолодил мое тело, но и разбудил уснувшую на долгие годы душу воина. Я снова был целым. Мстиславом Инлингом. Сотником. Наследником. Правителем. Тем, чье имя было почитаемо людьми и ненавидимо богами.
Эхо моего торжествующего крика раскатилось по опустевшему карьеру, и в наступившей затем тишине прозвучал тихий, немного осипший голос:
— И что дальше, Мстислав?
Я опустил взгляд. Вега стояла передо мной. Ее одежда была в клочьях, лицо закопчено, в волосах — пепел и кровь. Но глаза… ее глаза сияли таким живым, таким ярким огнем, что затмевали даже Свет в моей руке. В них читалась усталость, но не сломленность. И вопрос. Вопрос о будущем.
Я повертел в пальцах рукояти мечей, ощущая их идеальный баланс. Сила бушевала во мне, требуя выхода, цели для применения. И я знал, куда ее направить.
— Мы возвращаемся в столицу, — ответил я, и мой голос звучал по-новому. Глубоко, уверенно, без старческой хрипоты, но и без юношеской запальчивости. Это был голос мужчины, знающего свою дорогу. — Пришло время разобраться с этим бардаком, что устроили Шуйские и их прихлебатели. Вернуть то, что принадлежит мне по праву. И положить конец этой игре в тени, пока «Чертополох» не пророс на нашей земле.
Она кивнула, как будто ждала именно этого ответа. Но в ее глазах промелькнуло что-то еще. Что-то, что ждало своего часа с той самой ночи, с того самого дурацкого договора на руинах.
— А сейчас… — сказал я и сделал шаг к ней.
— Сейчас… — она сделала ответный шаг, ее взгляд не опускался.
— Мы сделаем то, о чем договаривались.
Боль, усталость, планы на будущее, вся тяжесть битвы и радость победы — все это разом улетучилось, сгорело в пламени того немого согласия, что витало между нами. Мир сузился до нее. До ее запаха — дыма, пота и чего-то неуловимого, но своего. До ее глаз, в которых я видел отражение не звезд, а себя — молодого, могучего, вернувшегося.
Я не помню, кто из нас первым сделал следующее движение. Кажется, мы оба. В один миг она оказалась в моих объятьях. Я отпустил мечи, и они исчезли так же
