— Второго октября тысяча восемьсот тринадцатого года, после двух дней сложных, изнуряющих родов у нас появилась дочь. Красивая, здоровая малышка весом в шесть фунтов с папиными волосами и подбородком и дядиными глазами. — Она снова посмотрела на брата. — Твоими глазами, Брент. У нее был громкий голос и крепкая хватка, и все, особенно отец, безмерно любили ее с первых минут жизни. Мы дали ей имя Маргарет в честь матери Карла, а звали Мегги…
Голос Шарлотты затих, и по щекам покатились слезы, которые она уже не в силах была сдерживать. Но она продолжала отважно смотреть в глаза Брента, и тот не шевелился и не издавал ни звука.
— Шестого декабря, ровно через девять недель, два дня и одиннадцать часов после того, как ее впервые спеленали и дали мне в руки, я положила Мегги подремать в ее чудесную колыбельку, и она больше не проснулась. Моя малышка была такой здоровой, Брент, такой сильной, и никто никогда не узнает чувств, которые переполнили и раздавили меня в тот миг, когда я вошла в комнату и нашла свою прелестную малышку мертвой в колыбели. А я ведь просто покормила ее и положила спать…
Шарлотта смолкла, наблюдая, как потрясение искажает лицо брата по мере того, как смысл ее слов доходил до его сознания. Он понимал чувства боли и утраты, которые она пережила тогда и заново переживала теперь. С тех пор эта боль каждый божий день преследует ее и будет преследовать до конца жизни. Брент понимал ее чувства, потому что сам был отцом.
Покачав головой, чтобы вернуть равновесие, Шарлотта вытерла щеки и продолжила.
— Никто не воспринял ее смерть тяжелее, чем Карл, — шепотом проговорила она. — Следующий год был ужасен для нас, потому что мы не понимали и до сих пор не понимаем, как здоровый ребенок без повреждений и болезней мог просто… внезапно умереть. А поскольку мне было так трудно зачать в первый раз, наш гнев и боль дополнял невысказанный страх, что Мегги могла оказаться нашим единственным ребенком.
— Прости, Шарлотта, — пробормотал Брент.
Она резко встала, внезапно почувствовав озноб. Обняв себя за плечи, чтобы успокоиться и согреться, пошла по тропинке к розам, глядя на них и внимательно обдумывая свои следующие слова.
— Я знаю, какие чувства ты испытывал ко мне, Брент, когда я уехала, и мне кажется, что во многом они оправданы. — Она повернулась и посмотрела на него. — Но никогда в жизни я не ощущала себя такой отверженной, злой и обиженной, как когда ты перестал меня признавать, когда я писала тебе, а ты все до единого письма возвращал нераспечатанными. Я зачала ребенка, прошла через девять ужасных месяцев беременности, тяжелые роды, потом пережила смерть своей малышки, а ты этого не знал. Я писала тебе каждый месяц и рассказывала обо всем, как сама воспринимала, а ты ничего не знал, потому что даже не считал нужным читать мои письма.
Шарлотта внимательно наблюдала, как ее брат начинает медленно осмысливать все, что она говорит.
— У тебя была племянница, Брент, такая же прелестная, как твоя собственная дочь, и если бы я не настояла, чтобы мы приехали сюда и остались в Мирамонте, даже когда я поняла, что мне здесь вовсе не рады, ты бы так и не узнал.
Брент медленно опустил взгляд. Он явно прятал в себе страдание, а Шарлотта этого не хотела. Она не для того вернулась к страшной странице своей жизни, чтобы заставить его мучиться болью и чувством вины.
Шарлотта грациозно подошла к скамейке, остановилась перед братом и, глядя на его макушку, заговорила мягким, чистым голосом:
— Я не стараюсь причинить тебе боль, Брент. Мне просто хотелось, чтобы ты увидел свою жизнь в другом свете.
Граф поднял голову, и Шарлотта быстро села рядом с ним и обхватила ладонями обе его руки.
— Я рассказала тебе об этом не для того, чтобы открыть старые раны, но чтобы открыть тебе глаза, — спокойно проговорила она, пристально всматриваясь в коричневато-зеленые глаза, так откровенно переполненные сочувствием и раскаянием. — Не теряй времени, бесконечно возвращаясь к ошибкам прошлого или упущенным возможностям. Меньше всего мне хочется, чтобы ты сокрушался, что не знал о моей дочери или обо мне и шести с половиной годах, которые мы с тобой потеряли и которые уже не вернешь. Впереди еще долгая жизнь, нам нет причин оглядываться назад. Со смертью Мегги я потеряла часть себя, и эту часть уже ничто не заменит. Но еще я поняла, что жизнь драгоценна и коротка, и мы можем в любой момент лишиться людей, которых любим.
Шарлотта прикоснулась кончиками пальцев к лицу брата и с трепетной улыбкой скользнула взглядом по нему.
— Лови момент, Брент. Живи ради будущего. Я здесь вместе с замечательным мужем и хочу, чтобы вы подружились; у тебя есть красивая, здоровая дочка, которая теперь развивается и учится, и ты женат на умной, обворожительной женщине, которая не уверена в глубине твоих чувств к ней.
Она понизила голос до пылкой мольбы:
— Найди Кэролайн и скажи ей, Брент, чтобы потом не сожалеть. Придержи гордость, посмотри ей в глаза и, ничего не тая, признайся, как сильно ее любишь. Думаю, дальше она все скажет сама.
Граф долго смотрел на сестру, ничего не говоря, а она не сводила с него глаз, не шевелилась и даже не убирала ладонь с его щеки. Потом Брент удивил Шарлотту, схватив ее руку, поднеся к губам и нежно поцеловав тыльную сторону ладони.
— Думаю, моя сестра так же умна, как моя жена.
Шарлотта тихо рассмеялась, и напряжение стремительным потоком сбежало с нее, как талый снег с горы.
— Тогда, раз уж я вдруг оказалась такой умной и проницательной, воспользуюсь, пожалуй, собственным советом и пойду искать Карла. — Ее глаза блеснули. — Если завтра ему на голову упадет люстра, я не хочу, чтобы он лег в могилу, не узнав, что я ношу его сына.
Брент просиял.
— Я снова буду дядей?
Она сжала его руку.
— В августе, лорд Уэймерт.
— Как ты себя чувствуешь?
Шарлотта улыбнулась, и от искренней заботы в голосе брата на глаза ее опять навернулись слезы. Вот он, Брент, каким она его помнила.
— Как видишь, я немного эмоциональнее обычного, — ответила она, вытирая щеки, — но плохо мне еще ни разу не было. Я полна энергии и с небывалой жадностью поглощаю шоколад и пирожные. Уверена, что наберу сотню фунтов, но мне все равно. Все оправдается, когда я положу малыша на руки мужу Брент тепло улыбнулся сестре. Потом неожиданно и искренне привлек ее к себе, заключив в горячие, сильные объятия и крепко прижав к груди. Этот простой братский жест вскрыл наконец нарыв годами накапливающихся обид и горя, и Шарлотта разрыдалась Бренту в рубашку, изливая их в слезах.
— Прости… — прошептала она сквозь сдавленные всхлипывания.
