— Ты отдыхай, не напрягайся. Тут твои друзья, и поэтому забудь обо всем.
— Извини, Хаятолла, я не нарочно. — Светловолосый человек виновато улыбнулся. — В самом деле, нечаянно. Удивил ты меня. А меня ты еще не забыл? Помнишь, как приходил к нам с Людочкой в Департамент? Ты еще разыскивал своего дядю… Тогда представиться было недосуг, так что давай знакомиться теперь. Не возражаешь? Я друг Олима, а значит, и твой друг. Зовут Николаем Александровичем. Николай Александрович Березин. Запомнишь?
Какая-то упорная, неотвязная мысль не давала мальчику покоя, мешала думать и говорить. Он беспокойно огляделся, еще раз задержав взгляд на автомате и национальном гербе; морща лоб, силился вспомнить, однако мысль ускользала, и мальчик нервничал.
Олим по-своему воспринял его встревоженность, склонился ниже.
— Может, и впрямь поешь? У меня остался плов, правда, холодный. Так ведь разогреть недолго. Есть еще банка компота из ананасов. Как, Хаятолла? А то хочешь, — усердно исполнял он роль няньки, — позовем Людочку. Она у нас особенная. Красивая.
— Рафик Олим, ты… видел отца?
Олим откинулся на спинку стула, исподлобья взглянул на Николая Александровича, в замешательстве не зная, что отвечать.
— Тебе сейчас вредно волноваться, Хаятолла. И не надо. Лучше постарайся уснуть. Поверь, когда человек спит, силы его прибывают…
— Где мой отец? — перебил его Хаятолла, и болезненная дрожь снова прошла по его маленькому телу. — Что с ним? Бандиты… там было много бандитов. Их перехватили, Олим?
Сквозь смуглую кожу щек мальчика проступил румянец. Глаза, как бы подернутые матовой дымкой истощения и болезни, маслянисто блеснули. Он поскорее отвернулся к стене, где над кроватью висел на гвоздях старенький, с жестким ворсом, коврик. Недетское чувство опасности подсказывали мальчику, что от него что-то скрывают; неизвестность и умолчание Олима все сильнее тяготили его, отдавая во власть тревоги и переживаний.
— Его… убили? — прошелестели, словно невесомые листки бумаги, его губы.
— Нет, Хаятолла, что ты, успокойся. Он жив. — Олим твердо повторил: — Жив. На этот раз банде удалось уйти. Ахмет-хана кто-то предупредил о засаде, и он не стал испытывать судьбу, оставил богатый кишлак почти нетронутым, а сам поскорее удрал на машине. Хорошо, что безвинные дехкане не пострадали. Ведь Ахмет-хан, как ты знаешь, никого, не щадит…
Мягкий бархатный голос Олима, от которого по груди мальчика разливалось блаженное тепло и успокоение, убаюкал Хаятоллу. Он незаметно для себя закрыл глаза, и сон опять подхватил исстрадавшееся, ноющее тело мальчика, словно пушинку ветер, повлек Хаятоллу из прохладной комнаты с кондиционером в иссушенную зноем пустыню, в уже минувшие страдания и ночь… Ему опять пригрезился безлюдный родной кишлак, над которым обреченно, с плачем и стонами, носились стаи летучих мышей и настырно выл чуть ли не под самым дувалом шакал. Опять он искал и не находил у родных стен спасения от неутомимых своих преследователей, от бед, свалившихся на его голову.
«Ничего, скоро настанет утро, и все пройдет», — успокаивал себя мальчик, хотя прекрасно знал, что утра ему не дождаться: рядом бродили его мучители, посланные с гор отцом. Их шаги неотвратимо приближались, были совсем рядом…
«Мама, мне страшно!..» — взмолился Хаятолла.
«Потерпи, сынок, я иду…»
«Мама, мне страшно!» — еще громче сказал мальчик в пустоту, стискивая зубы, чтобы не закричать.
«Я здесь, мой мальчик, не бойся…»
Откуда-то сверху слетал к перепуганному мальчику родной голос, даруя Хаятолле надежду на избавление от мук.
Мама стояла рядом, совсем невидимая в темноте, но ощутимая близко, ласково ворошила его вихры на макушке и успокаивала. Пахло от нее теплом и домом, и Хаятолла прижимался к матери все тесней, чувствуя при этом, как пропадает дрожь.
«Видишь, я с тобой. Теперь я никуда от тебя не уйду. Успокойся, мой мальчик, забудь свои страхи. То ветер скулит во дворе, шарит в щелях. Ты не обращай на него внимания. Просто он решил с кем-нибудь поиграть, ведь и ветру тоже бывает иногда одиноко, вот он и ищет себе товарища…»
«Это не ветер, мама. Ветер не ходит в сапогах и не говорит человеческим голосом. Это они. Они пришли за мной. Это злые люди, мама».
«Полно, сынок. Спи. Хочешь, я спою тебе сказку? Когда-то ты любил мои сказки…»
«Теперь не люблю. Я уже давно вырос».
«Конечно, конечно! Понимаю… Ты стал уже таким взрослым! Совсем-совсем взрослым… Скоро и ты покинешь наш дом, как твои старшие братья, и станешь жить самостоятельно…»
«У нас нет дома, мама, и ты об этом знаешь. У нас уже никогда больше не будет своего дома».
«Нехорошо говоришь, — должно быть, судя по голосу, нахмурилась мама, и Хаятолла снова ее пожалел. — Человек не может без дома. Только у бродяг и безродных не бывает своего дома. Спи и ни о чем больше не думай. А мне пора…»
«Ты уже уходишь? Ты оставляешь меня, мама? Умоляю, побудь со мной еще, не уходи».
Напрасно он ждал ответа. Стиснув зубы, чтобы не выдать себя криком, Хаятолла потянулся вслед уходящей матери. Но вместо шелковых ее одежд руки нащупали жесткий ворс старенького коврика у кровати; зато скрипучий голос ненавистного старика с гор вовсе исчез, сменившись неторопливой беседой двух знакомых Хаятолле людей — Николая Александровича и Олима.
— …Удалось только перехватить их джип с радиостанцией да еще несколько человек, и среди них — личного повара Ахмет-хана, — приглушенным голосом рассказывал Олим. — Не густо, конечно. Главарь держал повара «при дворе», повсюду таскал его за собой, а в этот раз за какую-то провинность оставил в обозе.
— Как же все-таки банде удалось уйти? — недоуменно спросил Березин. — Прости, может, я чего-то недопонимаю, но мы в своем Департаменте далеки от боев, наше дело — работа: газ, трубы… Они что, выскользнули из заблокированного кишлака? Ведь когда проводится такая крупная операция, в ней участвуют и царандой[7], и подразделения ХАД[8], и бойцы отрядов НОФ[9]. Да и банда — не горстка людей, незамеченным не пройдешь.
Жадно ловя каждое слово, Хаятолла старательно делал вид, будто все еще спит. К счастью, мужчины, увлекшись беседой, ничего не замечали. Голоса их звучали спокойно, значит, они не опасались быть кем-то услышанными.
— Да, были там и царандой, и хадовцы, — не сразу отозвался Олим, и стул под ним скрипнул. — Но гонцы Ахмет-хана упредили главаря еще до подхода сорбозов, так что блокировать кишлак не имело смысла: он был пуст.
Олим прополоскал горло остывшим чаем, цокнул языком.
