нами невозможно, но, так же невозможно хотеть кого-то, кроме нее.
Моя челюсть сжимается, Аида приподнимает бровь, но ничего не говорит.
— Мы опоздаем. — Эмма встает и берет Данте за руку. — Готовы?
У нас есть ложа в театре, и мы вчетвером устраиваемся в ней с напитками, перед нами открывается лучший вид на сцену. Оркестр играет разогрев, занавес сцены закрыт, и я чувствую странное беспокойство. Даже не терпится увидеть ее.
В последний раз, когда я разговаривал с Милой, она говорила мне, что я не могу остаться на ночь. Когда я видел ее в последний раз, она сидела обнаженная на краю кровати, обхватив себя руками, ее кожа была испачкана моей спермой. Мои мышцы напряглись при воспоминании об этом, член дернулся. Мысль о том, что на нее может смотреть кто-то, кроме меня, что кто-то может просто увидеть ее и подумать, что она красива, желать ее, заставляет горячий язык ревности лизнуть меня по позвоночнику, а мои руки скручиваются внутрь. Моя.
Вот только она предлагала мне себя, чтобы я купил и заплатил за нее, а я отверг ее. Снова и снова. Потому что, если бы она была моей, я бы хотел ее свободно. Или, как оказалось, совсем нет.
Когда поднимается занавес, я сразу же ищу ее. Я ничего не знаю ни о сюжете разыгрывающегося балета, ни о том, что все это значит, но это не важно. Все, что имеет значение, это момент, когда я вижу Милу, выходящую на сцену.
Она одета во все белое — приталенный лиф, облегающий ее маленькую грудь, струящаяся тюлевая юбка до щиколоток, а ее ноги обуты в белые пуанты. Небольшие лоскуты белого тюля на ее руках развеваются при каждом грациозном движении. Она выглядит элегантно и изящно, грациозно, как лебедь, ее волосы убраны в пучок, а каждая линия тела выгнута дугой и напряжена до совершенства. Я видел, как она танцует в клубе, и это было возбуждающе. Манящим. Соблазнительно во всех смыслах этого слова.
Но это нечто совсем другое.
Я всегда был деловым человеком. Музыка, поэзия, чтение для удовольствия, все это меня никогда не привлекало. Я никогда не находил во всем этом особой красоты. Но наблюдая за танцем Милы, я словно вижу, как все это оживает в одном человеке. Музыка оркестра словно течет сквозь нее, формируя ее тело, ее движения, как будто она и ноты — одно существо, становящееся чем-то большим, чем она когда-либо была вне сцены. В каждом ее шаге, каждом повороте, каждом прыжке — жидкая поэзия. Она — произведение искусства, воплощенное в плоть, нечто бесплотное и непознаваемое, вот только я знаю ее самым интимным образом, и от этой мысли меня словно охватило собственническое безумие.
Когда я вижу руки ее партнера, по моим венам снова течет горячая ревность, густая и удушливая, как масло. Я никогда не был особенно жестоким человеком, готов запачкать руки, когда это необходимо, но никогда не получал от этого удовольствия, до сих пор. От одного его прикосновения к ней мне хочется ломать кости, скалить зубы, оттащить его от нее и спрятать подальше, пока никто больше не увидит того, что вижу я в этот момент. Это безумие, и я прекрасно это осознаю, это неконтролируемое чувство, которое мне совершенно незнакомо, и я не настолько неуправляем, чтобы не держать его на поводке. Но оно рычит у меня под кожей, красота исполнения Милы, окутанная внезапной, движущей потребностью обладать ею целиком.
Сделать ее своей на самом деле.
Кажется, что балет длится слишком долго и недостаточно долго, причем одновременно. Я мог бы смотреть на нее всю ночь, и в то же время я чувствую, что мне не терпится увидеть ее, прикоснуться к ней, узнать, думает ли она обо мне так же, как я думал о ней с тех пор, как в последний раз был в ней.
Это не поддается моему контролю. Безрассудное желание, которое, вырвавшись наружу, может поглотить нас обоих.
Я чувствую на себе взгляды Данте и Аиды. Они оба знают, что мне нет дела до балета, что мое пристальное внимание должно быть вызвано чем-то другим. У них будут вопросы, и, как и ожидалось, едва опустился занавес, как Аида повернулась ко мне.
— Какая балерина привлекла твое внимание? — Дразняще спрашивает она, переплетая свою руку с моей, когда мы направляемся к лестнице. Я бросаю взгляд в сторону кулис, размышляя о том, чтобы вернуться туда и найти Милу, с разрешения или нет. Но Аида берет меня за руку и поворачивает к входу в театр, где проходит вечеринка.
— Возможно, у меня появился вкус к искусству. — По крайней мере, к какой-то его части. Эта мысль проносится в моей голове вместе с чувственным воспоминанием о Миле, лежащей подо мной, о ее мягкой коже под моей ладонью, когда я вылизывал ее до содрогания.
Аида фыркает, вырывая меня из неуместной задумчивости.
— Я не верю в это ни на минуту. Ты еще больший грубиян, чем Данте, — по крайней мере, он ценит балет сам по себе, а не только красивых девушек.
— Они были очень красивыми. — Я сразу же беру бокал шампанского с подноса, когда мы входим, желая выпить чего-нибудь покрепче, и наблюдаю за баром в дальнем конце зала. К тому времени, как я допью шампанское, я уже доберусь туда и смогу заказать коньяк или виски.
Аида все еще смотрит на меня оценивающим взглядом.
— Ты мне что-то не договариваешь, — наконец говорит она, наливая себе бокал шампанского. — В конце концов я выведаю это у тебя. А пока, думаю, я собираюсь завести себе друзей. — Она бросает взгляд на одного из танцоров балета, худощавого, мускулистого, красивого, темноволосого мужчину, который мгновенно заставляет меня снова почувствовать жжение ревности. Я понятия не имею, был ли он партнером Милы по танцам, но это неважно.
Я хочу, чтобы на ней были только мои руки.
Словно услышав мои мысли, большие двери слева снова открываются, и комната словно замирает, когда она входит.
Она переоделась в белое шифоновое вечернее платье, напоминающее одновременно балетный костюм и статую греческой богини. Лямки шириной в два пальца обнимают ее плечи, глубокий вырез подчеркивает острые ключицы и маленькую грудь, талия платья заужена, а затем спускается по бедрам и ногам. Ее волосы по-прежнему убраны в тугой пучок, губы накрашены помадой, глаза подведены тенями, а щеки раскраснелись. Сначала она не замечает меня, ее взгляд скользит по комнате, пока она берет бокал с шампанским, и горячая ревность
