свою работу, насколько мог, и что мое восприятие было искажено, потому что мне было всего семь лет, потому что я пережила травму и, чтобы справиться с горем и защитить себя, я построила в себе это желание мести. Скрывая это от всех, кроме тебя, Нина.
Мадемуазель Да Коста уверяет меня, что к моему делу будут применены смягчающие обстоятельства, если мне удастся убедить судью, что я осознала свою ошибку. В конце концов, это в равной степени моя вина, как и вина психологов, воспитателей и всех учреждений, призванных защищать детей, находящихся в опасности. Именно они не сумели распознать мой невроз. В конце концов, я никого не убила.
Никого? А ты что об этом думаешь, Стиви? Кто ещё о тебе помнит, кроме меня и, возможно, Нины?
В тюрьме у меня есть время писать. Есть время и читать. Моя единственная книга — «Красный и Золотой. - С момента заключения я перечитываю одну из сказок Андерсена — ту, которая раньше нравилась мне меньше всего. Ту, которую я раньше не понимал: - Девочка со спичками.
В канун Рождества маленькая девочка, заблудившаяся на улице, по одной зажигает спички, которые должна была продать. Одной-единственной из этих маленьких серных палочек достаточно, чтобы избавиться от холода, голода и ночи. В каждом пламени она представляет себе другую жизнь, пир, другую судьбу, и умирает в конце ночи, предпочтя жизнь из мечты своей убогой реальности.
Я поняла. Я поняла, что зажгла свою последнюю спичку. Я поняла, что на протяжении двенадцати лет всё, что я видела и во что верила, было лишь галлюцинацией, рождённой утешительным и обманчивым теплом крошечного пламени. И подумать только, что я верила, будто я одна из тех легендарных мстительниц — графиня Монте-Кристо, Манон из «Источников, - Элиана из «Убийственного лета.
Холодная, решительная и безжалостная.
Только вот злодей оказался вовсе не злодеем. Просто придурок, чуть слишком амбициозный, может, чуть слишком трусливый, но не макиавеллиевский монстр, которого читатель с удовольствием ненавидит.
Правда, я жестоко поступила с невиновным.
Правда, моя месть была всего лишь глупой прихотью.
Правда, моя жизнь теперь — всего лишь пустая коробка спичек: у меня больше нет ничего, о чём можно мечтать, и ничего, что можно ненавидеть.
Осталось только дописать вам это письмо, сидя в глубине этой тюрьмы, и надеяться, что я отсюда никогда не выйду.
Мне так жаль.
Так жаль, Стиви, что заставила тебя уехать, прежде чем ты успел познакомиться с этой революционной штукой — Интернетом, о котором пишут все газеты.
Так жаль, Бене, что разочаровала тебя, что предала тебя, лучшую воспитательницу в мире. Береги свою маленькую Зию, она заслуживает этого гораздо больше, чем я.
Мне так жаль, Лазарь, наверное, я тебя больше никогда не увижу.
Мне так жаль и тебя, Болдук, кошек не пускают в комнату для свиданий. И если однажды я выйду, ты уже давно будешь в кошачьем раю.
Мне так жаль тебя, Антуан, ты был всего лишь побочным ущербом.
Мне так жаль, прежде всего, тебя, Нина, так что пообещай мне, что будешь заботиться о сокровище, которое ты носишь в своем животе, что дашь ему папу, семью, детство, столь же счастливое, насколько наше было неудачным, жизнь, в которой он не будет довольствоваться тем, что скребёт спички.
Жизнь, как большой огонь в камине!
Ты мне это обещаешь, Нина?
Забудь обо мне и живи именно такой жизнью!
Мне осталось разочаровать только тебя,
моя последняя доверенная, моя божья коровка, моя шкатулка для печалей.
Дверь моей камеры внезапно открывается — хотя, может, это произошло лишь несколько часов спустя или на следующий день. Входит надзирательница, она, кажется, моего возраста.
— Мадемуазель Кроше. К вам посетитель!
46
Нина
— Ты скоро выйдешь, моя Фолетта, не волнуйся!
Ты ждёшь меня в комнате для свиданий, моя упрямая Нина. Ты не смогла удержаться от того, чтобы прийти. Ты даже стоишь по ту сторону стеклянной перегородки, чтобы я хорошо видела твой круглый живот.
— Ты девочка из службы защиты детей! Бедная маленькая сирота, которая ошиблась целью. Ладно, ты не в того прицелилась, но, в глубине души, твоё желание отомстить за маму — присяжные сочтут это таким милым!
Молодец, Нина, тебе удалось вызвать у меня улыбку — первую за шестнадцать дней. И ты продолжаешь.
— Так что тебе лучше защищаться, старушка. Прислушиваться к своему адвокату так же, как мы прислушивались к нашим воспитателям! Я хочу, чтобы тебя выпустили из тюрьмы до того, как мой червячок вылезет из своего кокона.
Менее шести месяцев без условного срока? Невозможно, Нина.
— Или хотя бы к крещению, — настаиваешь ты. — Или к чему-то подобному у мусульман, я даже не знаю, существует ли такое, Карим не верующий, но я сделаю это ради его родителей!
Мадемуазель Да Коста ставит на пять лет без условного срока. Как минимум. Надеюсь, твои тёща и тесть проявят терпение.
— Я…
Ты колеблешься, Нина, но на этот раз всё-таки решаешься.
— Я… я сделаю это и ради Джо тоже.
Я чуть не вскакиваю. Если ты пришла ко мне, чтобы заступиться за моего отца, то лучше сразу прекратить, Нина. Ты сразу замечаешь мою реакцию — ты к этому была готова.
— Подожди! Подожди, Фолетт, прежде чем злиться. У нас не было времени поговорить об этом с тех пор, как ты устроила свой цирковой номер на вершине утеса, но, как я тебе писала, мы с Каримом нашли последнего свидетеля — того парня в толстовке с капюшоном. Его зовут Набиль Бельхадж, и он категоричен: Джо не убивал твою мать. Это был несчастный случай. Твой отец появился намного позже.
Я не пойду туда, куда ты хочешь меня затащить. Я знаю, что мой отец тебя обманул. Ему тоже так просто не отделаться.
— И что это меняет, Нина? Если бы он не гнался за ней, моя мама бы не прыгнула.
— Может быть, но он не хотел её убивать. Это был несчастный случай! Понимаешь? Несчастный случай!
— Откуда тебе знать? Твой Набиль — наркоторговец, наверняка он курил в ту ночь. Может, он был в таком же тумане, как и мой отец, зачем ему доверять?
Ты смотришь на меня. Ты стала гораздо сильнее меня, так уж устроена жизнь. Я стала для тебя обузой. Отпусти меня, Нина, и ты сможешь взлететь.
— Хватит притворяться, Фолетт! И прими правду: тебе
