class="p1">«Ты встал на путь мира. Это похвально».
Затем расправил крылья, заставляя меня зажмуриться от порыва ветра. Когда я открыла глаза, его уже не было, только далёкая точка таяла в пронзительно-синем небе.
Где-то по морю в это же время двигалась грузовая каракка. На ней самый обычный торговец Раймонд вёз свой товар на продажу. И маленькое письмо, скреплённое большой печатью герцогства Минрах. Только теперь вместо вепря на ней был дракон…
– Всё будет хорошо, – сказал Авенар, обнимая меня. – Вот увидишь.
Я прижалась к нему и продолжила вглядываться в горизонт, почти не дыша, но веря, что оба письма – и лёгкое, и тяжёлое – найдут дорогу к дому, который я оставила по собственной воле…
***
Ответ пришёл к середине следующего месяца – как раз когда я перестала каждое утро выходить за ворота в ожидании вестового.
Марцелла ушла к сапожнику за новыми туфлями: мои ноги сильно опухли, и старые на них уже не налезали. Но вернулась она с пакетом.
– Милорд велел передать вам, – сообщила служанка.
– А где он сам? – обычно хорошие вести мой дракон приносил лично.
Да и вообще любые вести. Не в его привычках было передавать что-либо через третьи руки. Я недоверчиво уставилась на пакет в руках Марцеллы.
– Милорда срочно вызвали в город, – служанка говорила спокойно, смотрела в глаза, не выказывая ни капли смущения.
До этого дня у меня не было причин в чём-либо подозревать мою горничную. Однако привычка к подозрительности уже слишком глубоко укоренилась. Я не хотела больше рисковать жизнью своего ребёнка.
– Открой, – велела я Марцелле, так и не протянув руки.
Она пожала плечами, мол, как скажете. Поставила туфли на скамеечку и принялась за посылку. К новой обуви я тоже не прикоснулась. Сейчас лето, пол отдавал приятной прохладой, и в своих комнатах я ходила босиком.
Не отрывая взгляда, я наблюдала, как Марцелла разрезает плотный конверт ножом для писем и переворачивает его над столешницей. Что-то брякнуло, сверкнув ярко-алым, и тут же сверху с шелестом посыпались исписанные страницы.
У меня была лишь доля мгновения, чтобы разглядеть упавший на стол предмет. Однако этого хватило. Сердце забилось часто-часто, потому что я узнала эту вещь. Видела её лишь однажды, в далёком детстве – и не смогла забыть.
Сдвинув бумаги, я поняла, что не ошиблась. Передо мной лежал гребень с длинными узкими зубьями, увенчанный филигранным серебряным кружевом из гибких ветвей, листьев и кроваво-красных цветов.
Эта вещь никак не могла принадлежать моей мачехе.
Когда-то, когда в нашей с отцом жизни ещё не было Эммы, я увидела этот гребень в его руках. В те дни я свободно входила к нему в комнату, научившись дотягиваться до дверной ручки и пользуясь каждым моментом, когда Табита отвлекалась.
Отец сидел за столом и разглядывал гребень. Каждый цветок состоял из семи каплевидных рубиновых лепестков с розовой жемчужной серединкой. Нежное, почти воздушное и в то же время дорогое украшение.
Солнечные лучи, падавшие в открытое окно, заставляли камни сиять. Помню, это сияние заворожило меня. Слегка покачиваясь при ходьбе, я добралась до ноги отца и протянула маленькую пухлую ручку к яркой игрушке:
– Дай!
Тогда это слово удавалось мне лучше всего. И я повторила, чтобы наверняка:
– Дай!
Я не привыкла, чтобы мне отказывали. И тем сильнее оказалось удивление, когда отец отдёрнул украшение и поднял его вверх, чтобы я не смогла дотянуться.
Если бы я была старше и умела читать по лицам, то разглядела бы боль родного человека. Но меня вело собственническое чувство двухлетнего малыша, ещё не ведающего, что мир вокруг принадлежит не ему.
Звук, вырвавшийся из горла отца, удивил меня и напугал. Это был полустон-полувсхлип. Только тогда я заметила на его глазах слёзы и застыла в недоумении. Прежде я не видела, чтобы он плакал.
Однако я знала, что плачущих надо жалеть и гладить. Табита именно так поступала со мной. Вот и я стала водить неловкой детской рукой по колену отца, потому что больше никуда не могла дотянуться. А он уронил гребень на стол, спрятал лицо в ладонях и затрясся всем телом, не в силах сдержать рыдания.
Спустя пару минут он замолк, шумно выдохнул, встал, взял меня за руку и вывел к Табите. После того меня в его комнату не пускали. Гребень я больше не видела, как, впрочем, и других женских вещей, пока в доме не появилась Эмма.
Когда я подросла, то поняла, что отец, овдовев, убрал с глаз долой все вещи, принадлежавшие моей матери. Ни одна из них не досталась Эмме, и я верила, что они где-то есть и ждут меня. Но чем старше я становилась, чем чаще пил мой отец и тем меньше во мне тлела надежда. А покончив с тем, что осталось от первой жены, он взялся за приданое Эммы…
И вот теперь я смотрела на вещь из далёкого детства. Вещь, которая могла принадлежать лишь моей матери…
Неужели отец сохранил её для меня?
– Какая красота! – восхищённо выдохнула Марцелла. – Я такого в жизни не видела!
Её голос заставил меня очнуться. Дрожащими пальцами я собрала рассыпавшиеся листы и вчиталась в ровные строки. Это был почерк Эммы. Я узнала её крупные буквы, красиво выведенные завитки на хвостиках, и почувствовала разочарование. Писал не отец.
«Дорогая Хлоя! Как же я обрадовалась, получив от тебя весточку. Хотя и испугалась, когда узнала, что твой посланник – дракон. К счастью, почтенный Ридгарх оказался очень воспитанным и учтивым…»
Авенар был прав: мудрейший стал идеальным кандидатом на роль посланника. Даже напугав мою мачеху, он поразил её идеальными манерами, которым она посвятила целую страницу.
Дальше шли заверения, что мои сёстры здоровы и счастливы в той новой жизни, которую ведут благодаря моей жертве. Эмма не стала лукавить и подбирать иные слова для моего замужества. Между нами это было не нужно.
А затем мой взгляд зацепился за одну из нижних строчек. Споткнулся о слова, и мне пришлось несколько раз перечитать их, чтобы смысл дошёл до моего сознания.
«Твой отец умер, Хлоя».
Я вновь и вновь вглядывалась в буквы, надеясь, что мне показалось, что они выстроились не в том порядке, меняя смысл. И лишь когда капля влаги упала на страницу, размывая строки,
