Читаем без скачивания Ответ Империи - Олег Измеров

– Почему это не везде получается?

– Хотели спросить, почему это у вас не получается?

– Хотел не хотел… Не будем спорить.

– У вас там США заинтересованы в продажности власти. При этом американские холуи будут вам говорить: «Вот видите, это у вас власть такая плохая, разберитесь со своей властью, прежде чем говорить что-то про США». Это ложь: именно США диктуют такие условия, при которых власть в других странах будет слабой, неэффективной, продажной.

– Очень похоже на пропаганду.

– Как хотите, так и думайте. Поищите сами ответ, почему в соседней с вами Белоруссии с коррупцией намного лучше. Народ-то одинаковый.

– Откуда вы знаете про Белоруссию? Ах да. Глупый вопрос. Ну а насчет «думайте, как хотите» – ловлю на слове. Если что – я только выполнял ваше предписание.

– Вы еще, оказывается, и бюрократ к тому же… Давайте пройдемся по Горького к Трудовой. Люблю тихие улицы.

– Тихие, темные, пустынные… Не боитесь?

– Сейчас я боюсь, что у нас будет то же, что и у вас. Не смогла бы жить в вашем телепатическом фоне. Физически. Ложь, грязь, похоть, страх, злоба… Хорошо, что вы не экстрасенс.

– Можно в деревню поехать.

Они вышли из ворот парка на Горького и не спеша зашагали вдоль металлической арфы ограды в сторону филармонии. Улица была тихой и пустынной, но все же не темной. На коммунхоз при здешнем сталинизме было грех жаловаться.

– В деревню, говорите. А вы знаете, что у вас может быть новое раскулачивание и голод?

– Это предсказание?

– Это логика.

– Кто же будет раскулачивать? Необольшевики какие-нибудь?

– Нет, просто бандиты. Будут легализовывать деньги, создавать агрофирмы, отбирать у фермеров и бывших колхозов землю. Образуют терроросреду с местной властью, милицией, прокуратурой. Станут помещиками, местными вождями племен, будет только один закон – сила. Как у батьки Бурнаша. Тихая гражданская война. А потом какой-нибудь кризис, выведут капиталы, и будет голод. Как сценарий?

– Это сценарий.

– Он может у вас стать реальностью. Если ничего не менять.

– Варя, я вот слушаю… А у вас такое не может стать реальностью? Ну вот придет какой-нибудь дурак и устроит, как полвека назад с кукурузой. Или хуже. Ваша централизованная система от дурака застрахована?

– Конечно. У нас сильная горизонталь власти.

– В смысле вертикаль?

– Горизонталь в смысле горизонталь. Сталинизм – это когда что сказали, то и подразумевают.

– И как это горизонталь? Я, конечно, понимаю, что если вертикаль прогнется, то это горизонталь…

– Не в этом. Понимаете, при троцкистах власть выстраивалась только вертикально. Росли вверх: инструктор обкома, завсектором, второй секретарь, первый… А число начальников ограничено. И человек ждет, когда шеф уйдет на пенсию, его снимут или помрет. И чем выше, тем сложнее. Тупик, нет смысла новым кадрам расти. Да и тому, кто в кресле сидит, нет смысла вниз падать. Вот так и загнивали. А теперь есть горизонталь власти. Служащий может наращивать блага, не только занимая руководящее кресло и увеличивая число подчиненных, а за квалификацию, за честную и преданную службу. И можно никем не руководить, а жить, продвигаясь по горизонтали, не хуже начальника учреждения. Выбор вариантов есть. И на руководящее кресло тоже есть из кого выбрать, и нет вокруг него такого ажиотажа и подсиживания. Нет смысла прогибаться. Нет смысла плодить руководящие должности под людей. Там, где есть куда двигаться умным, нет места для дурака.

– Логично, – ответил Виктор. Просто хотелось на это все что-то сказать, но трудно было найти что. Он вдруг поймал себя на том, что подсознательно, с первого момента пребывания здесь поставил себе цель: не меняться. Не меняться в ответ на то, что видишь и слышишь, не меняться от логики и чувств. Не то чтобы это было бы запоздалым проявлением детского упрямства или желанием подростка заново переосмыслить изменяющийся мир; это был даже не эгоизм, не попытка защитить свою личность любым путем. По идее это должно было мешать адаптации. Эмигранты, что уезжают в другую страну и пытаются там прилично устроиться, сами не замечают, как система переделывает их на свой образец; они считают себя русскими, они полагают, что раз они получают письма от соотечественников и бывают в России, то они продолжают и оставаться для России своими. Это не так: система жизни быстро переделывает на свой лад большинство из них, и они уже агрессивно требуют, чтобы Россия, оставаясь внешне на себя похожей, стала копией той среды обитания, к которой они приспособились. Живая, естественная Россия становится для них внутренне чужой и некомфортной.

«Я боюсь здесь потерять свою Россию? Или свой Союз, реальный, в котором жил и который был немного не таким, как здешний, – свою память, свое прошлое? А может быть, будущее? То общество, которое еще может вырасти из России или СССР у нас и будет лучше, мудрее? Разве у нашей реальности нет надежды на чудо? А может, я просто привык к тому, что если кто-то когда-то пытается менять наш менталитет – то это очередное ограбление? Стихийное сопротивление? Может, из-за этого я и здесь? Другие просто вживались и не хотели ничего менять?»

Навстречу им, занимая почти всю ширину тротуара, двигалась гурьба людей в основном зрелого возраста, в настроении, видимо, с юбилея. Варя слегка тронула Виктора за рукав, и они сошли на обочину. Лица людей были разгорячены, глаза блестели; голоса и смех для здешнего, внешне сдержанного мира казались необычно громкими, словно в этой реальности внезапно кто-то врубил рекламную паузу.

– Нет, ну слушай: на каждом корпусе бортового редуктора мы имеем по шесть рублей экономии. На каждом! А в год сколько выйдет?

– Погоди, Ефремыч. Ты сперва скажи: технологи подписали?

– А что технологи? – нарочито игривым голосом воскликнула женщина, попутно разглядывая себя в зеркало складной пудреницы. – Нет, ну что технологи? Технологи давно подписали. Миша, ты бы еще про АСУТП вспомнил.

– Про АСУТП – это как с Вельцманом сцепились?

– Хоть бы и с Вельцманом. Он ведь со своей стороны прав оказался.

– Со своей стороны. Со своей у нас все правы. А со стороны дела?

– Нельзя же превращать дело в штурмовщину… За исключением.

– А я что говорю…

Голоса и шаги постепенно затихали, удаляясь в сторону Октябрьской.

– Иностранцы удивляются, – заметила Варя, – всякое неформальное общение у нас в конце концов сводится к производству. У них наоборот.

– Наболевшее выходит, наверное.

– Наверное. У них работают, чтобы выжить, у нас живут работой.

– Послушайте, – Виктору вдруг захотелось нарушить киношную правильность этого мира, где даже навеселе люди уходят в производственные проблемы, – мне все-таки как-то в душе не верится в то, что у вас все так хорошо урегулировали. Ну, я понимаю, на «ящике» можно было порядок навести, там собирали не худших все-таки, но чтобы везде, по всей стране? Ну, вот, например…

Он оглянулся по сторонам, словно ища в этой улице, замирающей в мечтательной тишине, в цветной мозаике окон домов, что просвечивали сквозь поредевшую листву, своих союзников.

– Ну вот, например, даже если посмотреть вокруг – вот там, за оградой, детская больница, римское палаццо сталинского времени… Вот прямо, через дорогу – бывший Дом печати, дань Ле Корбюзье. Сзади – китайка-пятиэтажка с лоджиями. На углу домики еще небось довоенные. К чему я это? Даже здесь, на перекрестке, разные эпохи. А в обществе, в нем ведь и разные эпохи, и разные люди, и разными они рождаются, вот как вы, как ваша горизонталь или вертикаль, сумели привести их так, что они вместе друг с другом все стыкуются? Без трещин, без зазоров?

Варя вздохнула:

– Вопрос… Ну, как вам сказать-то, мы просто живем в этом, и все это как-то… ну, естественно, как вода, воздух, как туман над Десной, как…

Она не договорила.

За углом на Советской, за желтым спортзалом, послышался визг тормозов и дикий, нечеловеческий, внезапно оборвавшийся вскрик.

Глава 11

Дыра в паутине

– Идемте туда. Быстрым шагом. Вы чуть впереди. На полкорпуса. Следите за движением.

– Думаете, провокация? – спросил Виктор.

– Увидим. Нас прикроют…

Виктор занес ногу, чтобы перейти дорогу напрямик.

– Не здесь! К переходу!

– Зебра спасет?

– Там визеры. Не бегите.

Улица наполнялась движением. Виктор увидел, как неподалеку, через аллею между незыблемым, словно прибитым к земле белыми столбами пилястр, монолитом сталинского спортзала и пытавшимся оторваться от земли модернистским кубиком бывшего Дома печати пробежала женщина. Была она в куртке и сером брючном костюме, с большой черной спортивной сумкой на плече, и мчалась наперерез, через просветы в зеленых изгородях из кустов.