Палестинцы, соглашающиеся с переделом для решения “палестинской проблемы”, движимы отчаянием. Они видят, что оккупация становится более тяжкой, что они теряют и землю, и воду, и элементарные права человека на жизнь и справедливость. Они опасаются нового изгнания – и не безосновательно. Оккупация может привести к фашизации Израиля и массовой депортации – как в Иерусалимском коридоре в 1948 году.
Израильтяне предпочитают говорить об изъянах оккупации 1967 года, но не о катастрофе 1948 года – хотя бы потому, что проблему 1967 можно экстернализировать, а проблема 1948 лежит в основе создания Израиля. Но проблем оккупации нельзя понять, не сравнивая их с более глубокой бедой Изгнания 48. Оккупация – это продолжение старой стратегии, более мирными средствами, но с той же целью.
Так, правые националисты в своих поселениях вроде Брахи стремятся освоить Нагорье так, как был “освоен” Иерусалимский коридор: разгладить бульдозерами террасы, построить бетонные кубики, окружить их колючей проволокой, подвести водопровод, завести рентабельную промышленность. Пока их сдерживает упорная борьба местных жителей и внимание мировой общественности; поэтому интересно посмотреть, что происходит на Голанских высотах, где эти факторы не действуют.
С Голанских высот жители бежали в 1967 году, оставив пустые деревни. Остались на месте только четыре друзских села на севере плато. Старые деревни на плато, сложенные из черного базальта, напоминали руины древней Тиверии. В газете “Давар” от 3.12.71 рассказывается о том, что Общество охраны природы хотело сохранить одну из этих красивых деревень, но власти предпочли снести ее с лица земли динамитом и бульдозерами. “Бульдозеры уничтожили все эти красивые деревни. Евреи как бы хотели доказать, что они не могут жить с прошлым, если оно не заперто в музее в качестве археологического экспоната” – пишет “Давар” об уничтожении сел Голана.
Я жил когда-то в новом поселении Афик, на южном краю плато. Там стояло несколько хороших старых домов, а самым прекрасным был дом, служивший до войны клубом для офицеров. Он был построен, над самым обрывом, и с его огромной, выложенной армянской керамикой веранды открывался фантастический вид на чашу долины Кинерета с синим озером на дне. С другой стороны озера по ночам сияли огни Тиверии, а высоко в горах мерцал Цфат.
Поселенцы превратили этот дом в склад рухляди и сломанной мебели, а новый поселок – кубики из блоков и панелей – построили подальше от обрыва, подальше от вида и от старых домов села. Когда я недавно навестил Афик, даже пробраться к дому с верандой было нелегко – поселок стоял задом к Кинерету, лицом к дороге и к своим зеленым газонам, и дом с верандой остался где-то за службами, за гаражами поселенцев.
В восьмидесятые годы практический, конструктивный подход израильтян кажется анахронизмом. В двадцатых годах внезапно разбогатевший Остап Бендер и Александр Корейко посетили среднеазиатский городок, который, по памяти Бендера, не уступал Багдаду. Они нашли городок преобразившимся:
– Как у вас с такими... с кабачками в азиатском стиле, знаете, с тимпанами и флейтами? – нетерпеливо спросил великий комбинатор.
– Изжили, – равнодушно ответил юноша... – Но зато открыта фабрика-кухня.
– Какой чудный туземный базарчик! Багдад!
– Семнадцатого числа начнем сносить, здесь будет больница и коопцентр.
В большом зале фабрики-кухни, среди кафельных стен, под ленточными мухоморами, свисавшими с потолка, путешественники ели перловый суп и маленькие коричневые биточки”.
Небольшое различие между преображенным на конструктивный лад городком советского захолустья 20-х годов и новым еврейским строительством на оккупированных территориях заключается в том, что в советском Багдаде не изгнали местных жителей с кабачками и базарчиком. А сходство – общая высокомерная уверенность в превосходстве восточно-европейского образа жизни – потрясает. Сейчас потомки выходцев Восточной Европы едят перловый суп и маленькие коричневые биточки в залах кибуцных столовых на Голанском плато, на руинах стертых с лица земли сел.
В мире прошло немало перемен с 20-х годов. Сейчас в большинстве стран уже не спешат сносить туземные базарчики, строить фабрики-кухни и возводить жилмассивы: народу они не по духу. Возможно, конструктивизм потому задержался в Израиле, что подсознательно евреи считают необходимым искоренить все следы не выдуманного, а реального прошлого?
В Нагорье, о котором мы ведем речь, местное население осталось, и оно не позволяет “освоить” страну таким образом, иначе в ближайшее время Палестина исчезла бы. Но трагический парадокс заключается в том, что если правых националистов тянет в Нагорье, чтобы его уничтожить, наиболее симпатичных, левых и прогрессивных израильтян туда вообще не тянет. Некоторые из них доводят свое неприятие Палестины до своего логического завершения, отказываясь даже посещать Нагорье, “оккупированный Западный берег”. Б.Михаэль, типичный левый сатирик газеты “Гаарец”, даже пишет “Джудеа” на английский манер – вместо “Иудея”, подчеркивая свою непричастность к этому району. Большинство симпатичных левых активно не любят Палестину и отрицают всякую эмоциональную связь с ней.
Мои прогулки по Нагорью воспринимались моими левыми друзьями с непониманием, граничащим с враждебностью. Они как бы ждали, что у меня прорежется ермолка на голове и появится “Калашников” за плечами. Только некоторые, находившиеся на том же распутье, что и я, и также усомнившиеся в стандартных позициях, слушали с интересом – для них я, собственно, и пишу этот отчет о Нагорье. С этим подходом к Нагорью и связан великий спор “правых” и “левых” о будущем Западного Берега. “Правые” не хотят отдавать эти земли, надеясь со временем вытеснить палестинцев. Левые хотят отдать эта земли, надеясь отгородиться от палестинцев. За этим различием кроется различное отношение к “малому Израилю”, к землям к западу от Зеленой черты. “Левые” – хозяева и наследники хозяев “малого Израиля”, они – аутентичные, реальные израильтяне, жители того самого Израиля, который был построен на пустом месте, в Палестине, а мог бы – и в Уганде. “Правые”, как правило, потомки “внутреннего пролетариата”, дети большинства, состоящего из меньшинств. В “малом Израиле” они не нашли своего места, они были не сыны, а пасынки Израилю кибуцов, Пальмаха, усов и шортов.
Поэтому левые хотят сохранить реально существовавший “Израиль до “67”, а правым на него наплевать, они хотят Израиль, в котором у них было бы свое место – за счет палестинцев. Аннексия или продолжительный контроль над Нагорьем приводит к неминуемой гибели “малого Израиля”, что видно и сегодня. Уже сейчас огромная часть “черных работ” выполняется палестинцами – и в Иерусалиме, и в Тель-Авиве, и в сельском хозяйстве. Официанты ресторанов, строительные рабочие, грузчики, садовники, сельскохозяйственные рабочие Израиля – как правило, палестинцы. Это устраивает “правых” – в чисто еврейском Израиле им пришлось бы работать руками, а не только сидеть в банках и на базарах. Для левых – это гибель идеала. Поэтому они предпочитают отгородиться от Палестины.
Израильтяне не любят сравнений с Южной Африкой. Тем не менее некоторое сравнение поможет понять израильскую ситуацию. Программа “левых” напоминает идею “бантустанов” – предоставить густо населенным палестинцами районам самоуправление, сохранив за еврейским государством большую часть земель, конфискованных у них после 1948 года. Как и буры – фермеры Трансвааля, старое, коренное белое население Южной Африки, “левые” Израиля могут обойтись без труда “туземцев”. Правые верят, что они могут удержать в руках всю территорию Палестины, не предоставляя политических прав жителям Нагорья. Буры Трансвааля и Оранжевого Свободного Государства хотели бы сохранить свой реально существующий этнос и этос, в то время как жители городов, относительно новое белое население Южной Африки, беспокоится скорее о доходах, нежели о туманной связи с землей.
Для полного сходства белым южноафриканцам следовало бы изгнать черных жителей за границу в Зимбабве, а затем импортировать миллион югославов и турок. После этого, в ходе очередной войны белые смогли бы завоевать Зимбабве с его лагерями изгнанных черных, и снова использовать их труд, на этот раз и не задумываясь о необходимости дать им право голоса.
