Израильское общество и более, и менее сегрегировано, чем южно-африканское. В Израиле нет законов против смешанных браков и нет смешанных браков, в Южной Африке были такие законы – и есть больше миллиона детей от смешанных браков. Школы и детские сады для евреев не принимают арабских детей. Арабам нельзя служить в армии, нельзя селиться на “национальных” землях. Палестинцы Нагорья лишены права голоса и не могут избрать даже горсоветы и мэров. Даже в автобусах арабы и евреи ездят в разных. Но главное сходство – в моральной запутанности. В Южной Африке именно самое коренное белое меньшинство (фермеры-буры) стоит за апартеид и за угнетение черных, в то время как капиталисты и про-американские монополии готовы либерализовать страну, зная, что они могут получать прибыль и в случае прихода черного большинства к власти. Стоит подумать о доле национальных меньшинств в африканских странах – шона в Зимбабве, тутси в Руанде – как задумаешься, кому сочувствовать. И в Израиле, как не посочувствовать всем – палестинцам, обездоленному, притесненному, но живому и прекрасному народу, восточным евреям, сейчас только вырвавшимся из-под патерналистской жесткой опеки и эксплуатации левой олигархии, и, наконец, израильтянам, моим боевым товарищам – с ними я делил двускатную палатку и двуместный окоп, патроны и кока-колу, и двусмысленную судьбу европейца на краю Азии.
В неприятии Палестины и палестинцев объединяются израильтяне всех сортов. Израильские “новые правые” говорят, что левые консервативны, озабочены сохранением проевропейского статус-кво, правые динамичны, связаны с Ближним Востоком, революционны. В чем-то они правы: в Израиле, где все наоборот, где евреи в большинстве, левые богаты и прочно стоят на своих ногах после занятий в Гарварде, а правые – смуглые, бедные и недоученные, – трудно сориентироваться. Если помнить, что правые хотят контакта с Палестиной, а левые хотят этот контакт минимизировать, то и вовсе легко усомниться. И все же, поселенцы мне не кажутся шагом по пути к Палестине и Ханаану: скорее шагом к полной угандизации и бестиализации Святой земли.
Но и левые основного направления, милейшие люди, с которыми приятно пообщаться, и с которыми трудно не согласиться по конкретным вопросам, не ведут к Ханаану – скорее, к созданию американской колонии на Ближнем Востоке, обреченной на гибель раньше или позже. Про-американская ориентация израильской левой не может не смутить – почему ни в одной другой стране левая не влюблена в Америку? Почему она так старается отгородиться от палестинцев? Почему она против – не только Брахи, но и Эн-Синии?
Причина этого разрыва между народом Израиля и сердцем страны Израиля – Нагорьем – лежит в области исторической психологии. Амос Эйлон, автор когда-то нашумевшей книги “Израильтяне”, бесспорно, одной из самых интересных книг на тему, замечает с недоумением “любопытное различие в описаниях Палестины XIX века у путешественников-евреев и у путешественников-протестантов, в особенности англичан и американцев. Последние подчеркивали сказочную красу земли, текущей молоком и медом. Евреи же, как правило, видели лишь руины городов, логова диких зверей, запустение и тень смерти. “Иерусалим, – продолжает Эйлон, – был и тогда столь же величественно прекрасным, что и сегодня, и не в развалинах, но мало кто из еврейских путешественников замечал это. В описаниях христианских путешественников звучат совершенно иные ноты. Местные феллахи напоминали им патриархов, а крестьянки – мадонн художников Возрождения”. Эйлон пытается объяснить этот феномен “еврейским неведением жизни за пределами городов, и, естественно, преувеличением ужасов деревни».
Действительно, евреи живут уже много веков в буржуазном уюте городов, и поэтому дивная, чарующая природа Палестины была – и осталась чуждой большинству пришельцев. Несомненно, такие жемчужины красы, как Эн Таннур с его мэрилин монро смоковниц были еще более щедро рассыпаны по горам и долинам страны в прошлом, чем сейчас, когда многих из них уничтожил бульдозер и тяга к модернизации. Но сердца наших урбанистических отцов и дядьев не лежали к пасторали и буколике.
Мимоходом заметим, что тут лежит разгадка вековечного спора между израильтянами и палестинцами – была ли Палестина пустыней и болотом до прихода еврейских поселенцев. Во всех израильских учебниках, во всех дискуссиях израильтяне всегда утверждают это – что “страна лежала бездыханно, жарким ветром скомкана и смята”, что принц сионизма воскресил Спящую царевну Палестины. Палестинцы, со своей стороны, говорят, что Палестина была и до прихода поселенцев в полном порядке.
Так жена русско-нью-йоркского таксиста, которую мне выпало водить по Иерусалиму, жаловалась мне: “Что вы мне показываете всякую грязь, это я и в Ташкенте видала! Вы лучше сводите нас на Дизенгоф, в Тель-Авив”. Этот подход – не монополия русских таксистов и их жен – путевые заметки Марка Твена сводятся примерно к тому же.
Возник парадокс: с одной стороны, евреи подчеркивали неслучайность выбора Палестины – страны праотцев с ее могилами патриархов и библейскими руинами, с другой стороны, относились, как к не стоящему внимания, к живому биокомплексу страны, с ее оливами, смоквой, виноградом, пахарями и пастухами, козами и баранами. Существовавшая страна Израиля, как данное, не подходила еврейским поселенцам, и они попросту отмахнулись от нее и создали на ее месте что-то другое, новое.
Когда первые наброски этой книги появились в виде короткой статьи в журнале “22”, милейший Виктор Богуславский из Эльканы и Ленинграда выступил в защиту израильского подхода к палестинскому биокомплексу: “разводить оливу смысла не имеет – рынки всего мира завалены дешевыми греческими маслинами и оливковым маслом, не рекомендуемым к употреблению в больших количествах”. Что ж, он прекрасно сформулировал израильский подход: страна Израиля оказалась нерентабельной, а затем на ее месте было решено возвести что-то окупающееся.
На заре сионизма, как известно, движение еврейского национального освобождения и возрождения не было зациклено на Палестине, и, в частности, серьезно шла речь об Уганде, которую англичане были готовы предоставить евреям – это было до Первой мировой войны, когда Палестина принадлежала Турции. В некотором смысле, если “разводить оливу смысла не имеет”, то можно сказать, что “план Уганда” победил, еврейский народ нашел свою уганду в Палестине и отмахнулся от ее живой, нерентабельной данности. Противники “плана Уганда” в дни Герцля (сторонника этого плана) говорили: “Если уж Уганда – то почему не Америка?” На этот вопрос у сторонников Уганды нет ответа, но тысячи израильтян решают его для себя, в очереди за визами перед американским консульством. Действительно, если только соображения коммерческой целесообразности решают, то почему бы не построить страну на более подходящем месте, более ровном, менее гористом, ближе к рынкам сбыта, скажем, по соседству с мормонами Юты?
А теперь подойдем к рентабельности и целесообразности Изгнания “48. Абстрактно любившие Святую землю евреи не принимали ее реальности, ее ландшафта, ее хозяйства. Побережье с его равнинами и долинами поддавалось эксплуатации европейского типа. Первые поселенцы отнеслись к стране, как к tabula rasa, как к уганде, и создали в ней свое хозяйство. В горах трудно вести современное, европейское, механизированное хозяйство. Только люди, привязанные к этой земле, могут жить здесь, окапывать оливы, собирать осенью маслины, пахать сохой – трактору негде повернуться, чинить террасы, таскать камни на осле и на собственных плечах. Воды в горах мало. Нужно выкопать ямы для сбора дождевой воды; если есть источник, нужно врезать тоннель вглубь горы, чтоб собрать воедино капли воды. Израильтянам такая работа была бы не по силам и не по духу. Поэтому Лифта стоит пустынной и безлюдной руиной, а окрестности Кастеля превратились в поселок городского типа, который мог бы стоять где угодно, от Детройта до Челябинска.
О праве евреев на страну Израиля и палестинцев на Палестину можно порассуждать с религиозной, правовой, исторической, моральной точек зрения. Я предпочитаю марксистский подход, сформулированный в свое время Брехтом в “Кавказском меловом круге”:
