не знает путей и мужчин, и женщин так, как я. Разве что еще ты.
Она улыбнулась.
— Но и это не все. Если бы я стал знатным вельможей, как хотел, я бы сторонился тех, кого полюбил.
— А ты кого-то любишь?
— Африканка-рабыня стала моей подругой, — ответил я, стараясь унять сердце. — Если бы я остался придворным высокого чина, то вряд ли проводил бы с нею больше времени.
— Рада слышать, что ты нашел любовь, несмотря на такую перемену.
Я взглянул на нее. Это была прежняя Фереште, но более спелой красоты. Тонкие морщинки легли вокруг ее рта, но теперь она была зрелой женщиной, и ее прелесть обволакивала меня, как сладостно благоухающее облако.
— А что у тебя? Может, лучше было остаться в доме мачехи?
Она печально улыбнулась:
— Я вышла бы за первого, кто предложил, все равно, что я об этом бы думала. Сомневаюсь, что была бы счастлива.
— А сейчас ты счастлива?
— Более или менее.
— И ты нашла любовь?
— Нет, — ответила она. — Какой мужчина захочет взять в жены проститутку? Но я нашла многое другое — например, свою дочь, которую люблю всем сердцем.
Надежда, охватившая меня, была огромна, я не смел даже заговорить. Что, если милостью Божией Фереште уехала в Мешхед, потому что была беременна моим ребенком? Маленькая девочка с чудесными темными глазами Джалиле ворвалась в мои мысли. Безмолвно я просил Бога, предлагая Ему любую жертву, какую Он пожелает.
— Сколько ей?
— Шесть.
Я вздохнул: слишком маленькая, чтоб быть моей.
— Какой чудный возраст!
Слуга просунул голову в дверь и известил о появлении другого посетителя.
— Друг мой, я хотела бы еще побыть с тобой, но ради моей дочери я должна вернуться к своему занятию. Может быть, ты придешь снова?
— Непременно, — сказал я, — но позволь мне сказать, почему я здесь. Меня прислала Султанам. Ты наверняка слышала о нынешних сложностях во дворце.
— Я слышу о них все время. Я уже получила от нее письмо с просьбой помочь тебе, но она назвала тебя Джавахир.
— Это мое дворцовое имя. Скажи: ты знаешь Хассанбека?
Понимающая улыбка заиграла на ее губах.
— Хассанбек славный, но не храбрый. Он дрожит от страха, что будет убит, когда надоест шаху.
— А он не хочет перемены положения?
— Нет, он верен. Однако женщин тоже любит.
Я подумал: как сложно узнать подлинное лицо мужчины, если не знаешь, как он выглядит в разных местах.
— Что он говорит о шахе?
Она помедлила.
— Очень мало. Если он буянит, чаще всего говорит одну вещь — ужасно невежливую.
— Какую именно?
— Что шах жиреет, как свинья, а наружу ничего не выходит.
Я фыркнул. Такая откровенная, острая на язык Фереште мне и помнилась.
— Полагаешь, это может человека разозлить вплоть до убийства?
Она засмеялась:
— Без сомнения.
— И как шах лечится?
Насторожившись, Фереште глянула на меня. Я и не хотел, чтоб она вела себя иначе. Нет ничего опаснее беспечного осведомителя.
— Зачем тебе это знать?
— Султанам просила меня выяснять о сыне все, что можно. Можешь проверить у нее, если не доверяешь мне.
— Обязательно.
— Ты сможешь расспросить Хассана о шахе?
— Наверное. — По глазам я видел, что она подумает об этом.
— Я буду благодарен тебе за любую помощь, Фереште. У тебя небесное имя, но ты и земной ангел.
— Глаза у тебя по-прежнему добрые, но рот стал хитрым. Хвала Господу! Несмотря на все перенесенное, ты изменился к лучшему.
Неудивительно, что Хассанбек появлялся так часто! Фереште умела заставить мужчину чувствовать себя в нежных объятьях, даже не прикасаясь к нему. Уходя, я вспоминал, какой бархатистой когда-то была ее кожа под моими пальцами и как ее глаза, словно темные колодцы, отражали в себе мои страдания. А теперь эти глаза, как и мои, были настороженными.
Несколько дней спустя я получил короткое зашифрованное письмо от Фереште, написанное, скорее всего, писцом, потому что в те годы, когда я ее знал, она не умела ни читать, ни писать. Там говорилось:
«Помнишь тот случай, о котором я упоминала? Друг сказал мне, что лекарство — специально приготовленные пищеварительные пилюли. Ты не мог бы помочь мне достать немного для моей матушки?
С Божьей помощью они сильно бы облегчили ее страдания».
Когда я рассказал об этом царевне, она была взволнована новостью — впервые с того дня, когда мы заключили наш договор.
— Теперь я понимаю. А ты?
— Должно быть, пилюли имеют слабительное действие.
— Верно, и все же там что-то еще. Опиум чего только не вытворяет с кишками. Если шах взаправду пристрастился, у него, скорее всего, многодневные запоры.
Лицо Пери внезапно озарилось.
— Я только что вспомнила один из стихов Саади!
Желудок есть всегда столица тела:
Она прекрасна, очищаясь то и дело.
Когда же заперты ее врата засовом,
То даже гордый дух в отчаяньи суровом.
Но, настежь их открыв и не сумев закрыть,
О жизни можешь вскоре позабыть.
— Как искренне! Никогда не слышал ничего подобного, — сказал я.
— Саади не медлил написать о чем угодно, даже о кишках.
— Какое буйное воображение — газу не занимать.
Она рассмеялась:
— Но как нам добраться до шахских пилюль?
Аптекарь во втором дворцовом переходе изготавливал все лекарства, нужные обитателям дворца. Евнухи доставляли заказы в женскую половину и в покои шаха.
— Хороший вопрос. Уверен, что его лекарства проходят особую проверку на безопасность.
— Притворюсь, что у меня неладно с желудком, и закажу такие же лекарства от несварения — посмотреть, как они выглядят. Между тем постараюсь выяснить, кто их доставляет ему.
Следующим вечером я
