— Здесь глубоко и течение быстрое, коням вплавь опасно. Да и зачем мы им, — успокаивал Миронег жену, чувствуя ее почти животный страх.
Лодка поравнялась со станом, в свете костров хорошо были видны снующие у котлов фигуры и столбики дозорных по краю.
— Поганые, — разглядел Миронег.
Муж с женой замолчали. Миронег перестал грести, чтобы не создавать лишний шум, хотя, наверное, это было лишней предосторожностью, слишком большое расстояние, да и в стане, не таясь, вели беседы, не прислушиваясь.
И вот что чудно: только что казалось — Дон, стремительный в своем беге, всей мощью воды толкал дощаник к югу, а теперь он словно решил отдохнуть, ослаб и разленился, а ведь так нужно проскочить как можно быстрей.
«Знать бы, куда они идут? Ежели тоже к полудню?» — размышлял Миронег.
— Глеб! — вскрикнула Марфа, подпрыгивая на лавке.
Ее голос эхом разорвал тишину. Миронег видел, что дозорные поворотили головы, прислушиваясь. «Здесь глубоко, им не достать, — как заклинание твердил он, и все ж добавлял: — Господи, пронеси».
— Там Глеб, — схватила Марфа Миронега за плечо, ее бил озноб, она вздрагивала всем телом.
— Темно, почудилось, — шепнул Миронег, успокаивая жену.
— То он. Он за мной явился. Никак не отстанет. Он нас видит!
Миронег еще раз внимательно посмотрел наверх. Чуть в стороне от остальных на меловом откосе стояла одинокая фигура. Мужчина, не богатырского роста и стати, обыкновенный, каких много. Черная тень, чего там можно разглядеть?
— Показалось тебе.
— Он, — уверенно кивнула Марфа.
Миронег не стал спорить. А почему бы и не Глеб, в самом деле, весь год бывшего князя ждали под Рязанью, а он так и не пришел. Изматывал ложными слухами, а когда уж все успокоились, дождался, когда половецкие кони окрепнут на сочной майской травке, и двинул, снова отбирать заветный стол.
— К стольной подались, — шепнул Миронег.
— Они Онузу разграбят, — с ужасом проговорила Марфа.
— Не до Онузы им сейчас, силы тратить не станут, сразу к Рязани пойдут. Вынырнут, откуда и не ждут. Хитро придумано.
— Ингварь выстоит?
— Да, — с твердой уверенностью произнес Миронег, — селенья окрестные жаль, а Рязань отобьется.
— Зачем же тогда? Зачем?! — с отчаяньем выдохнула Марфа.
— Упрямый волк, пока есть зубы, кусать станет.
Дощаник проскочил мимо лагеря, костры остались за спиной, а Марфа все оглядывалась и оглядывалась. Мрачная фигура на холме не давала ей покоя.
Глава XXXIX. Возвращение
Миронег постоял на могилке Лещихи. Зима была долгой, суровой, старуха расхворалась, но крепилась, не жаловалась. Весну дождалась, встретила, на солнышке обогрелась, думали — полегчает, но стало лишь хуже, пролежала седмицу и преставилась.
— Уж такая была чуткая, — вздохнула Купава, встав у плеча Миронега. — И тут, вишь, терпела, чтоб Третьяку в мерзлой земле не долбиться, дождалась как оттает, сердешная. Тебя поминала перед смертью, тревожилась. Хоть бы весточку прислал, — с упреком покачала тетка головой, — чай, не чужие.
— Закрутился, уж не гневайтесь, — повинился Миронег.
— Жену и детей у нас оставь, пока не обустроишься, — предложила названная тетка, — там все пусто, больно некоторые до чужого добра охочие. Куда ж в лес с малой, пусть тут, под крышей побудут.
— Я бы рад, да Марфа не захочет, домой рвется, — улыбнулся Миронег.
— Ты муж али кто, брови в кучу собрал да приказал, — усмехнулась тетка, хитро прищуривая очи.
— Ежели чего, и у Радяты на дворе перетерпим. Там, не слыхала, все ли ладно?
— А кто ж их знает, — отвела Купава взгляд, — они к нам редко нос кажут. Ну, пойдем. Пирогов напекла, побалую вас, отощали с дороги.
Они зашагали по узкой тропе от погоста к частоколу верви.
— Говори уж, чего знаешь, чего ж темнить. Все равно прознаю, — решил Миронег сразу развеять туман недомолвок.
— Дурно они с тобой поступили, зла я на них, виданное ли дело от чужой беды наживаться.
— Усадьбу растащили? — снисходительно ухмыльнулся Миронег. — Так чего ж добру пропадать, я ж мог и не вернуться.
— Вот как не вернулся бы, так и тащили бы. А тут и след ваш не простыл, послала Третьяка коз перегнать, да что поценнее припрятать, а там уж и брать нечего. Все вынесли, и борти, аспиды, прихватили, и из избы все выгребли. Разве то хорошо, чай, ты за столько лет не чужой им был?
— Так, может, то не наши были, — пожал плечами Миронег.
— Да как же, не наши, коли у них все добро. И Радята твой брал, и прочие. Так-то за добро отплатили.
— Пустое все, — многое пережив, равнодушно отозвался Миронег, — увидят, что возвернулся, так, может, что и назад вернут.
— Вернут они, как же, — фыркнула Купава. — Оставайтесь тут, у нас. Чего тебе туда возвращаться, в пустые стены.
— Изба-то цела? — всколыхнулась надежда.
— Была цела, но уж давненько туда не хаживали. Сплавай, погляди и возвращайся, Мироша. Места у меня много, всем хватит. А в верви Малой разлад идет, так давеча на торгу сказывали. Борята старый помер, а на его двор Кряжко с семейством въехал и вдову его себе взял. И серебро у того Кряжко невесть откуда взялось, теперь кичится, на Радяту прет, в старейшины метит. Вервь бушует. Хорошего не жди. Попомни мои слова, добром то не кончится.
— Серебро-то откуда, как раз мне ведомо, — задумчиво произнес Миронег.
— Твое нашел? — по-своему поняла тетка. — Вот уж руки загребущие.
«Выходит, или Борята с Нежкой или Кряж меня выдали. От того и на след наш Глебовы псы вышли бойко, да подобраться при дружине вороножской не сумели».
— Поглядим что да как, — вслух произнес Миронег. — Зимовать, коли чего, примешь?
— Чего спрашивать, зову же.
Лодка приближалась к ставшим родными местам. Сердце невольно замирало, а потом кидалось отсчитывать бодрые удары. Солнце высоко стояло над головой, но не жарило, скорее ласкало, гладило по уставшим головушкам.
— Зря у тетки Купавы не остались, — окинул свое притихшее семейство Миронег. —
