– Да ты вся дрожишь! – сказал Светловой. – Поди в хоромы, погрейся.
Смеяна мотнула головой – она не хотела идти без него. Тогда Светловой взял ее за руку и сам повел к светлому крыльцу недостроенных княжеских хором. Он привык к ней, как к родной сестре, а собственное несчастье заставляло его еще острее и живее жалеть других во всех горестях, которые судьба так щедро рассыпала на человеческом пути. Весь мир был болен осенью, увяданием и тоской, как был ими болен он сам, и Светловою казалось, что весь род человеческий разделяет с ним эту тоску и горечь. В новых, пахнущих свежим деревом палатах и горницах уже можно было жить, только печи еще не сложили и огонь разводили в наскоро устроенных очагах на полу. В гриднице мелкие щепки и всякий древесный сор валялись по углам, из щелей между бревнами торчали беловатые, с зеленью, пряди высушенного болотного мха. Вдоль стен и вокруг очага располагались охапки сена, покрытые плащами и шкурами, – лежанки кметей. Лавки еще не были сколочены, возле очага в беспорядке разместились горшки, пара железных котлов. Из-за светлых стен гридница казалась очень просторной и пустой.
Светловой посадил Смеяну возле огня.
– Поди скажи людям – пусть по огнищам идут, – велел он городнику. – Хватит на сегодня. Завтра, на новом месяце, веселее дело пойдет.
Боговит открыл рот, собираясь возразить, но с последним доводом согласился и вышел. В гридницу стали по одному заходить кмети, вытирая руки, потряхивая мокрыми после умывания волосами, садились к огню. Почти всем им было веселее работать, чем сидеть без дела в ожидании будущих дрёмических набегов. Увидев Смеяну, все улыбались ей, бросали несколько приветливых слов. Смеяна хорошо себя чувствовала здесь, как среди родных братьев, и домой не хотелось. Наверняка там опять сбежались женихи, и каждый, чтоб их кикимора всю ночь щекотала, припас за пазухой веретено. Каждый норовит сунуть ей это веретено в руки, чтобы на весь вечер приковать к прялке, а потом понесет это веретено домой, и там чужие бабки и тетки будут тянуть, теребить, нюхать и жевать нитку, проверяя, сколь тонка, ровна и прочна, хорошо ли прядет будущая невестка и стоит ли брать такую в род. Матушка Макошь! Смеяна вздохнула и поморщилась, словно раскусила кислющую клюквину. Все это – посиделки, прялки, женихи, сговор, свадьба, чужой род, бесконечная возня по хозяйству – казалось ей хуже Навьего Подземелья.
Из сеней вошел Миломир, присел возле очага, протянул ладони к огню.
– Хорошо греет батюшка-домовой! – Повернув голову к Смеяне, Миломир подмигнул ей. – Хоть он у нас и молодой, а спорый!
– Нам сюда такого и надобно! – сказал Кремень. – Глазастого, на ухо вострого, проворного!
– А все же как-то… – Смеяна оглядела светлые и пустые стены и зябко повела плечами. – Пока дом нагреется, дымом пропахнет, пока домовой в полную силу войдет – много лет надо.
– Да где же старого взять? Старые домовые по своим углам сидят, а у нас дом новый – и хозяин новый.
– Есть одно средство, – ухмыляясь, сказал Кремень и подмигнул Смеяне. – Скажи, девица, если ты в новый дом замуж пойдешь, чуры твои прилетят тебя проведать?
– Наверное, прилетят! – Смеяна улыбнулась воеводе.
Поначалу она побаивалась, что ее частые появления возле княжича не понравятся его воспитателю, но напрасно. Кремень, как видно, считал, что женитьба княжича – это одно, а любовь – совсем другое, и девушка из рода Ольховиков никак не помешает знатной смолятической княжне. Чего же молодцу не погулять напоследок, пока невеста еще не приехала?
– Вот и средство! Женитесь, сынки мои, на здешних девицах – и будет полон дом чуров у вас! А? – Кремень весело оглядел кметей.
– Да мы хоть сейчас! Дело за невестами! – разом ответили Взорец, Миломир, еще кто-то.
– Чего же тогда сидите? – оживленно воскликнула Смеяна. – Пойдемте к нам на посиделки!
– Ой, дай передохнуть! – Кремень махнул рукой. – А там и я, может, соберусь…
Отроки варили кашу на ужин, кмети отдыхали. Светловой, молчаливый и задумчивый, почти не участвовал в общей беседе. Такие приступы задумчивости приключались с ним с самой Купалы, а иногда их сменяли приливы лихорадочной разговорчивости, которая была не лучше. Кмети старались развеселить его, но Светловой не замечал их попыток.
Вдруг Смеяна вскинула голову:
– Ой, что это? Слышите?
– Что? – Кмети переглянулись, не замечая ничего особенного, и тоже прислушались.
– Плачет кто-то, – сказала Смеяна.
Склонив набок голову, она махнула рукой, призывая кметей помолчать. Все молчали, но слышен был только шум ветра над крышей, легкое поскрипывание половиц.
А Смеяна слышала где-то в глубине просторного и пустого дома тихий, тонкий плач. Ей вспомнилась кикимора – подпечная жительница могла бы так плакать. Так плачут сквозные щели, непрогретые стены, заброшенный дом со снегом возле порога…
– Дайте поесть огоньку! – сказала Смеяна и сама положила в очаг кусочек хлеба. – Недоволен чем-то домовой. Или…
Она не договорила, смутно чувствуя близость какой-то беды. Новые княжеские хоромы вдруг показались маленькими, хрупкими, как пустая яичная скорлупа. Какая-то большая беда, тяжелая и сумрачная, как снеговая туча, неотвратимо надвигалась издалека. Смеяна колебалась, не зная, рассказать ли, но сама верила своим предчувствиям. Тень беды уже касалась плеча, хотелось обернуться, отодвинуться от нее.
– Ты чего нахмурилась? – тревожно спросил Миломир, внимательно наблюдавший за Смеяной.
– Что-то… Не знаю… – Смеяна досадливо вздохнула, не умея объяснить, посмотрела на Светловоя: – Княжич! Пойдемте, в самом-то деле, на посиделки к нам! У нас домовой веселый, не плачет, а смеется. А у вас тут тоскливо очень!
– Да это ветер! – снисходительно решил Скоромет. – А там, гляди, и дождь пойдет. Очень нам весело будет под дождем по темени целую версту назад шагать!
Смеяна смотрела в огонь на очаге, и пламя, словно ждало знака, вдруг стремительно разрослось перед ее взором, сделалось огромным, неудержимым. Чувство тревоги стало таким острым, что Смеяна не могла усидеть на месте и вскочила на ноги.
– Княжич! – сжимая руки, отчаянно взмолилась она. – Пойдем отсюда! Я что-то недоброе чую! Беда на нас идет! Уйдем отсюда, Макошью и Сварогом тебя прошу!
У кметей вытянулись лица: никогда еще они не видели веселую Смеяну в таком испуге. И каждому вдруг стало неуютно в новом необжитом доме, где даже запах дыма казался чужим.
* * *
На дворе царила такая глухая темнота, что Держимир чуть не споткнулся на ступеньках крыльца. Отрок с факелом шел впереди, освещая князю дорогу, сзади чуть слышно шуршали по промерзшей земле сапоги Дозора и Озвеня. Небо было ясным и черным, без снеговых туч, звезды блестели острыми белыми огоньками. Это тоже, по словам Звенилы, обещало удачу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
