Читаем без скачивания Чевенгур - Андрей Платонов

Кажущаяся немощь прочих была равнодушием их силы, а слишком большой труд и мучение жизни сделало их лица нерусскими. Это Чепурный заметил первым из чевенгурцев, не обратив внимания, что на пришедшем пролетариате и прочих висело настолько мало одежды, будто им были не страшны ни встречные женщины, ни холод ночей. Когда прибывший класс разошелся по чевенгурским усадьбам, Чепурный начал сомневаться.

– Какой же ты нам пролетариат доставил, скажи пожалуйста? – обратился он к Прокофию. – Это же одно сомнение, и они нерусские.

Прокофий взял знамя из рук Чепурного и прочел про себя стих Карла Маркса на нем.

– Ого – не пролетариат! – сказал он. – Это тебе класс первого сорта, ты его только вперед веди, он тебе и не пикнет. Это же интернациональные пролетарии: видишь, они не русские, не армяне, не татары, а – никто! Я тебе живой интернационал пригнал, а ты тоскуешь...

Чепурный что-то задумчиво почувствовал и тихо сообщил:

– Нам нужна железная поступь пролетарских батальонов – нам губком циркуляр про это прислал, а ты сюда прочих припер! Какая же тебе поступь у босого человека?

– Ничего, – успокоил Прокофий Чепурного, – пускай они босые, зато у них пятки так натрудились, что туда шурупы можно отверткой завинчивать. Они тебе весь мир во время всемирной революции босиком пройдут...

Пролетарии и прочие окончательно скрылись в чевенгурских домах и стали продолжать свою прошлую жизнь. Чепурный пошел разыскивать среди прочих худого старика, чтобы пригласить его на внеочередное заседание ревкома, в котором скопилось достаточно много организационных дел. Прокофий вполне с этим согласился и сел в кирпичном доме писать проекты резолюций.

Худой старик лежал на вымытом полу в бывшем доме Щапова, а около него сидел другой человек, которому можно дать от 20-ти до 60-ти лет, и распускал нитки на каких-то детских штанах, чтобы потом самому в них влезть.

– Товарищ, – обратился Чепурный к старику. – Ты бы шел в кирпичный дом, там ревком и ты там необходим.

– Дойду, – пообещал старик. – Как встану, так вас не миную, у меня нутрё заболело, как кончит болеть, то меня жди.

Прокофий в то время уже сидел за революционными бумагами из города и зажег лампу, несмотря на светлый день. Перед началом заседаний Чевенгурского ревкома всегда зажигалась лампа, и она горела до конца обсуждения всех вопросов – этим самым, по мнению Прокофия Дванова, создавался современный символ, что свет солнечной жизни на земле должен быть заменен искусственным светом человеческого ума.

На торжественное заседание ревкома прибыла вся основная большевистская организация Чевенгура, а некоторые из прибывших прочих присутствовали стоя, с совещательными голосами. Чепурный сидел рядом с Прокофием и был в общем доволен – все же таки ревком сумел удержать город до заселения его пролетарской массой и теперь коммунизм в Чевенгуре упрочен навсегда. Не хватало только старика, по виду наиболее опытного пролетария, должно быть, его внутренность все еще болела. Тогда Чепурный послал за стариком Жеева, чтобы тот сначала нашел где-нибудь в чулане какую-либо успокаивающую травяную настойку, дал бы ее старику, а затем осторожно привел сюда самого старика.

Через полчаса Жеев явился вместе со стариком, сильно пободревшим от лопуховой настойки и оттого, что Жеев хорошо растер ему спину и живот.

– Садись, товарищ, – сказал Прокофий старику. – Видишь, о тебе целые социальные заботы проявили, при коммунизме скоро не помрешь!

– Давайте начинать, – определил Чепурный. – Раз коммунизм наступил, то нечего от него пролетариат на заседания отвлекать. Читай, Прош, циркуляры губернии и давай навстречу им наши формулировки.

– О предоставлении сводных сведений, – начал Прокофий, – по особой форме, приложенной к нашему циркуляру номер 238101, буква А, буква Сэ и еще Че, о развитии нэпа по уезду и о степени, темпе и проявлении развязывания сил противоположных классов в связи с нэпом, а также о мерах против них и о внедрении нэпа в жесткое русло...

– Ну, а мы им что? – спросил Чепурный Прокофия.

– А я им табличку составлю, где все изложу нормально.

– Так мы же посторонние классы не развязывали, они сами пропали от коммунизма, – возразил Чепурный и обратился к старику: – Как ты смотришь, скажи пожалуйста?

– Так будет терпимо, – заключил старик.

– Так и формулируй: терпимо без классов, – указал Прокофию Чепурный. – Давай более важные вопросы.

Дальше Прокофий прочитал директиву о срочной организации потребительской кооперации, взамен усиления частной торговли, поскольку кооперация является добровольной открытой дорогой масс в социализм и далее.

– Это нас не касается, это для отсталых уездов, – отверг Чепурный, потому что он все время имел внутри себя главную мысль – про доделанный коммунизм в Чевенгуре. – Ну, а ты как бы это сформулировал? – спросил Чепурный мнение старика.

– Терпимо, – сформулировал тот. Но Прокофий сообразил что-то иное.

– Товарищ Чепурный, – сказал он. – А может, нам вперед товаров для той кооперации попросить: пролетариат ведь надвинулся, для него надо пищу копить!

Чепурный удивленно возмутился.

– Так ведь степь же сама заросла чем попало – пойди нарви купырей и пшеницы и ешь! Ведь солнце же светит, почва дышит и дожди падают – чего же тебе надо еще? Опять хочешь пролетариат в напрасное усердие загнать? Мы же далее социализма достигли, у нас лучше его.

– Я присоединяюсь, – согласился Прокофий. – Я на минуту нарочно забыл, что у нас организовался коммунизм. Я ведь ездил по другой площади, так оттуда до социализма далеко, и им надо сквозь кооперацию мучиться и проходить... Следующим пунктом у нас идет циркуляр о профсоюзах – о содействии своевременным членским взносам...

– Кому? – спросил Жеев.

– Им, – без спроса и без соображения ответил Кирей.

– Кому им? – не знал Чепурный.

– Не указано, – поискал в циркуляре Прокофий.

– Напиши, чтоб указали, кому и зачем те взносы, – привыкал формулировать Чепурный. – Может, это беспартийная бумага, а может – там богатые должности на эти взносы организуют, а должность, брат, не хуже имущества – борись тогда с ними опять, с остаточной сволочью, когда тут целый коммунизм лежит в каждой душе и каждому хранить его охота...

– Этот вопрос я пока замечу себе в уме – поскольку тут классовые неясности, – определил Прокофий.

– Складывай в ум, – подтвердил Жеев. – В уме всегда остальцы лежат, а что живое – то тратится, и того в ум не хватает.

– Отлично, – согласовал Прокофий и пошел дальше. – Теперь есть предложение образовать плановую комиссию, чтобы она составила цифру и число всего прихода-расхода жизни-имущества до самого конца...

– Чего конца: всего света или одной буржуазии? – уточнял Чепурный.

– Не обозначено. Написано – «потребности, затраты, возможности и дотации на весь восстановительный период до его конца». А дальше предложено: «Для сего организовать план, в коем сосредоточить всю предпосылочную, согласовательную и регуляционно-сознательную работу, дабы из стихии какофонии капиталистического хозяйства получить гармонию симфонии объединенного высшего начала и рационального признака». Написано все четко, потому что это задание...

Здесь Чевенгурский ревком опустил голову как один человек: из бумаги исходила стихия высшего ума, и чевенгурцы начали изнемогать от него, больше привыкнув к переживанию вместо предварительного соображения. Чепурный понюхал для своего возбуждения табаку и покорно попросил:

– Прош, дай нам какую-нибудь справочку.

Старик уставился терпеливыми глазами на весь опечаленный чевенгурский народ, погоревал что-то про себя и ничего не произнес на помощь.

– У меня проект резолюции заготовлен: справочкой здесь не исчерпаешь, – сказал Прокофий и начал рыться в своем пуде бумаги, где было обозначено все, что позабыто чевенгурскими большевиками.

– А это для кого ж нужно: для них иль для здешних? – проговорил старик. – Я про то чтение по бумаге говорю: чия там забота в письме написана – про нас иль про тамошних?

– Определенно, про нас, – объяснил Прокофий. – В наш адрес прислано для исполнения, а не для чтения вслух.

Чепурный оправился от изнеможения и поднял голову, в которой созрело решительное чувство.

– Видишь, товарищ, они хотят, чтоб умнейшие выдумали течение жизни раз навсегда и навеки и до того, пока под землю каждый ляжет, а прочим не выходить из плавности и терпеть внутри излишки...

– А для кого ж в этом нужда? – спросил старик и безучастно прикрыл глаза, которые у него испортились от впечатления обойденного мира.

– Для нас. А для кого ж, скажи пожалуйста? – волновался Чепурный.

– Так мы сами и проживем наилучше, – объяснил старик. – Эта грамотка не нам, а богатому. Когда богатые живы были, мы о них и заботились, а о бедном горевать никому не надо – он на порожнем месте без всякой причины вырос. Бедный сам себе гораздо разумный человек – он другим без желания целый свет, как игрушку, состроил, а себя он и во сне убережет, потому что – не себе, так другому, а каждый – дорог...