Все же ничто из этого не умаляло власти Петра. Ни широко распространенное недовольство, ни берущие взятки должностные лица, ни плохие урожаи, ни дорогостоящая новая война, ни даже бегство крестьян — не могли поколебать его связь с Россией. Его все более усиливающаяся и уверенная в себе автократия, возможно, точнее всего отображена в символической форме фактом, что после 1722 года на оборотной стороне рублевой монеты вместо изображения традиционного двуглавого орла стали помещать крестообразную монограмму, представляющую соединенные между собой буквы «П» славянского алфавита[157].
Вопрос престолонаследия оставался не решенным до конца. Смерть Петра Петровича в мае 1719 года оставила сына-младенца Алексея, названного так самим Петром, как своеобразную месть судьбе, единственным остающимся в живых членом мужской линии Романовых. Должен ли был он занять трон после смерти царя, как это несомненно, случилось бы в любой западноевропейской стране? Или преемником была дочь Петра Елизавета, которая фактически стала императрицей двумя десятилетиями позже, в 1741 году? Или должна была бы унаследовать престол одна из племянниц Петра, Екатерина, герцогиня Мекленбургская, или Анна, герцогиня Курляндская должна занять трон? Царь никогда ни словом не выразил никакого ясного предпочтения и не сделал никаких усилий, чтобы провозгласить какое-либо формальное правило, регулирующее престолонаследие. Бесформенность и неполнота многих экстраординарных достижений Петра увенчиваются фактом, что такая фундаментальная проблема была оставлена полностью открытой. Это иллюстрирует его автократию, а возможно, и его неспособность принять решение, поскольку единственно возможным ответом на эту ситуацию, со всеми связанными с ней опасностями и неуверенностью, было принять на себя в 1722 году право назначать своим преемником того, кого он выбрал. Это было увеличенным до имперского масштаба правом наследования собственных земель, которое он даровал российской знати в 1714 году. Утверждение Петром этой нормы в данных обстоятельствах выявляет глубоко традиционную концепцию России как просто личной вотчины царя. Прокопович в своей «Правде воли монаршей» попытался большим парадом библейских и других цитат оправдать далеко идущее представление царя о власти. Но действия Петра показали удивительно ясно, насколько российское правительство и общество все еще испытывали недостаток строго определенных форм в укоренившихся институтах власти, дефицит эффективно гарантируемых юридических прав, давно уже ставших обычными в странах Западной Европы. В любом случае, имевшаяся для этого власть Петра никогда не была использована. Ни один преемник так и не был назван. Сомнительно, что, если бы он назначил его, это могло изменить ход истории, ибо, как только он испустил последний вздох, трон остался на милость дворцовых фракций и имевших решающую силу гвардейских полков. В конце концов его жена Екатерина, вообще не имевшая никаких прав на трон, стала правительницей империи в значительной степени благодаря поддержке Меншикова, который отчаянно пытался сохранить свое положение, а может быть, и свою жизнь. В течение четырех десятилетий после смерти Петра российскому трону суждено было быть наиболее шатким в Европе, стать челноком фракционной борьбы и дворцовых переворотов. Ни один человек не может обуздать будущее. Но эта чрезмерная династическая неустойчивость и неуверенность подчеркивает, какими огромными были личные достижения Петра и сложности, которые они создали.
Глава 7. Петр как человек: характер и личность
На протяжении всей жизни характер Петра по сути своей менялся очень мало. Прежде всего он был последователен в той искренности, с которой принимал и применял действия, свято веря в правоту своего собственного суждения и своего личного представления о системе ценностей. Его ошибки часто бросались в глаза, но это были ошибки крайности, стремительности, поспешности и слишком некритической самоуверенности. Редко они были ошибками посредственности, нерешительности или уклонения от ответственности.
Некоторые из его главных качеств уже были кратко упомянуты — его почти безграничная физическая энергия, его жадное практическое любопытство и подлинное чувство личной ответственности за Россию и людей, которую он ощутил, по крайней мере, в середине или в конце двадцатых годов. Первое из этих качеств сопровождает его постоянно всю жизнь. При столкновении с какой-либо ситуацией, которая требовала определенных действий, его реформаторский инстинкт заставлял действовать сразу, часто практически без размышлений, напролом, по наитию. Встревоженный на обеде в январе 1699 года новостью, что во дворце одного из бояр вспыхнул пожар (вездесущая опасность в стране деревянных зданий), он выпрыгнул из-за стола и помчался сломя голову к месту, где, как он слышал, бушует пожар, и не только раздавал приказания и советы, но фактически собственными руками тушил огонь посреди шатающихся руин дома[158]. Четверть столетия спустя точно такие же порывистые действия в критическом положении ускорили его собственную смерть. Но это стремление действовать, это неукротимое желание быть в гуще событий и действовать самостоятельно коренилось глубже, чем указывают случайные инциденты. Это лежит в самой основе характера Петра и лучше всего объясняет то нетерпение, с которым он расценивал пассивность, недостаток амбиций многих своих подчиненных. «Что вы делаете дома? — с недоумением спрашивал он иногда окружающих. — Я не знаю, как без дела дома быть». Некоторые из записанных его замечаний иллюстрируют его характер белее просто и более ясно.
Эта щедро изливающаяся физическая энергия, эта постоянная жажда действия привлекали внимание современников больше, чем любой другой аспект его личности. «Вот царь, так царь! — сказал неизвестный крестьянин из Олонца. — Даром хлеба не ел, пуще мужика работал». Страсть Петра к работе собственными руками принимала самые разнообразные формы, как, например, работа в качестве плотника-судостроителя, о которой так много было написано. Почти всю свою жизнь он пытался проводить хоть немного времени каждый день за обработкой древесины (он брал токарный станок с собой даже на неудачную Прутскую кампанию), и когда праздновался его второй брак, среди украшений были «подсвечник с шестью отделениями из слоновой кости и эбенового дерева», сделанный им самостоятельно. «Он сказал мне, — отмечал британский посланник в Санкт-Петербурге, — что это стоило ему около двух недель времени, и никто еще не касался его; изделие действительно было интересно мастерством отделки, так же как и руки, которые сделали это»[159]. В конце своей жизни, даже когда его здоровье явно начало сдавать, трудоемкие ремесла типа работы с металлом, включая обработку огромного железного листа молотом, продолжали поглощать удивительное количество его времени.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
