Гарав понимал, что пуст не только город. Пуста вся планета, весь мир. Только они с Мэлет ищут друг друга и не могут найти.
Тогда он отчаялся искать и сел у фонтана — странного и жуткого, изображавшего распятого на скале могучего мужчину с искажённым лицом, над головой которого красивая измученная женщина держала чашу. Когда–то в эту чашу падала вода — вода из пасти изогнувшейся над людьми огромной змеи. Но сейчас воды не было и тут. Была глухая тишина и пыльный солнечный страх. Гарав сидел и понимал, что погиб — за его спиной (он не смел обернуться) стоит тот, кто будет причиной его смерти (или чего–то худшего, чем смерть…). Мальчишка заставлял себя посмотреть назад, но сил не хватало. Он лишь знал, что стоящий там улыбается и медлит, потому что наслаждается растущим ужасом Гарава.
И когда солнечный свет начал шептать какую–то простую страшную песенку с остро врезающимся в память словами — как клинок режет живую плоть — Гарав услышал голос Мэлет.
Он зазвучал далеко в одной из ведущих на площадь улиц, но очень быстро ворвался и сюда — как врывается в болото поток свежей воды…
— Пламя заката проходит сквозь прядиСеребро становится темной медьюЯ иду к тебе в дурацком нарядеУкрывая в ладонях метку бессмертьяЯ иду к тебе по белым ступенямЯ иду к тебе по пыльным дорогамЯ иду к тебе сквозь песни и тениИ я верю, что мне осталось немногоТам, куда я приду, будет только покойБудут руки твои, прикасаясь легко,Исцелять мои раны на истерзанном сердцеБудет право забыться, будет право согретьсяУ живого огняГоды бессчетные странничьей долиПревратили память в досадную ношуЯ устала жить среди долга и кровиИ однажды я мир этот просто брошуЯ устала видеть во сне кошмарыПросыпаться в чужих городах из камняПо тавернам платить осколками дараИ хранить у сердца рваное знамяПриходи в мои сны, не бросай меня здесьДай мне светлую память о нашей звездеСколько лет я блуждаю по тропинкам и трактамКаждый день безуспешно сражаясь со страхомНе увидеть тебяЯ называю запретное словоЯ шагаю в волны великого моряИ со звоном рвутся оковы былогоИ бессонные чайки послушно вторятКратковременной муке заведомой смертиБесконечному крику иного рожденьяЯ иду по волнам в догорающем светеОпасаясь поверить в свое отраженьеИ расступится мгла, и отступит бедаЯ узнаю тебя по сиянию глазТы меня позовешь, и сомкнутся ладониЯ вернулась домой, только имя не вспомнитьТолько кто–то снова будит меняПо велению нового дня
Стихи барда Тэм Гринхилл.
… — Мэлет!
Гарав сел.
В шалаше была возня. Костёр горел, но слабенько, только–только увидеть, что вокруг творится. Эйнор покосился на оруженосца:
— А я тебя будить собирался. Вставай.
Гадая, вслух он кричал или про себя, мальчишка начал одеваться.
— Доспехи… — начал он.
— Да, — отрезал Эйнор…
…Снаружи была темнотища. Гарав почти врезался в кого–то и схватился за меч, но сообразил, что этот тот старый пень, шаман, терпеливо ждавший возле шалаша. Старик посторонился, что–то прошамкал, прошуршал амулетами в волосах и на поясе. Мальчишка стал седлать коней. Они вели себя странно — как будто чем–то были напуганы… или и правда были? А шаман пялился в спину мальчишки, и Гарав даже пару раз передёрнул плечами — а потом даже перевёл дух, когда услышал сухое шуршание металла — из шалаша выбирались Эйнор и Фередир с вещами.
— Заседлал? — спросил Эйнор (его шлем тоже тащил Фередир).
— Готово, — кивнул Гарав, придерживая стремя Фиона.
— Коней поведём в поводу, — сказал рыцарь. — И держите их крепче. Если взбесятся — погибнут… Ведит, Эйно–Мэййи.
Глава 19 -
короткая, в которой выясняется, что такое «не везёт» и куда это «не везёт» может завести.
Шли долго. Гарав всматривался в темноту и понимал, что неплохо видит в темноте — за ним и раньше такое замечалось, но сейчас зрение стало острей. Казалось, что по сторонам нет–нет да и промелькнёт такое, на что и смотреть–то не хотелось…
…Около каменной плиты старый шаман остановился и как–то весь осел. Сказал хрипло:
— Я жалею теперь, что взялся помогать тебе, Эйнор сын Иолфа. Тяжело быть зерном в зернотёрке — сколько ни кричи, просыпешься мукой и будешь съеден; и не всё ли равно — кем?
— Мы уедем прямо отсюда, — сказал Эйнор на адунайке. — Говори на нашем языке, мои оруженосцы должны понимать.
— Что тут понимать? — старик тем не менее перешёл на адунайк. — Они всё объяснят.
Между елями струились серые тени с алыми парными точками глаз. Три тени. Судя по тому, на какой высоте глаза были от земли — существа были размером с телёнка.
— Гауры, — сказал Фередир. Звякнула сталь. Гарав почувствовал, как волосы на голове поднимаются дыбом — он отчётливо вспомнил тех тварей — огромных волков с искажёнными душами разумных существ — которые служили «конями» для орков Ангмара.
— Не трогать мечи, — сказал Эйнор. — Держите коней. Только держите коней.
Кони хрипели и переступали с ноги на ногу — даже Фион. Гарав провёл рукой по шкуре Хсана — на перчатке остался остро пахнущий пот. Оруженосцы вцепились в поводья, сами вздрагивая, почти как кони и неотрывно глядя на перемещение теней.
Из–за елей донёсся вой — негромкий, тонкий и какой–то дрожащий, плаксиво–жалобный. Тени приблизились, и старый шаман, оттолкнувшись посохом, взлетел на камень. Повыше, как взлетает на крышу испуганный кот.
— Старый скот, — процедил Эйнор, стоя неподвижно между остальными и гаурами, которые вышли из–за деревьев. — Их трое.
— Я звал одного! — откликнулся шаман. — Но я тебе говорил, рыцарь! Я говорил! Они его не отпустили одного, они умеют думать, не стать тебе!
— Говорил, — Эйнор повернул Калан Айар. — Хорошо. Пусть трое.
Он глубоко вздохнул и вдруг позвал:
— Тарланк! Тарланк сын Миндара, брат мой, нуменорец!
Ответом было тройное рычание. Странно разумное, насмешливое. Гауры шли через узкую сырую прогалину — один в центре, два других расходились на края, как бы охватывая Эйнора, беря в кольцо.
Кони закидывали головы и плясали на месте. Мальчишки висели на поводьях; Гарав не сказал бы за Фередира, но им самим овладевало сильнейшее, слепое желание — вскочить на Хсана и мчаться прочь, пока не утихнет сзади это сиплое горловое «уррррррррррххххрррр…». Гарав видел глаза Фередира — то ли азартные, то ли испуганные, то ли всё вместе…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
