— Я должен тебе это сказать. Я действительно был любовником Алины Вайзман. Мы были близки. Но в то же время бесконечно далеки. Эта женщина внушала мне сложные, противоречивые чувства. Я не мог с ней расстаться, но и быть вместе тоже не мог. В тот день, когда ее тело обнаружили в ее спальне, я был у нее. Я видел ее мертвой. Но ничего никому не сказал. Возможно, я повел себя как трус, но я не хотел, чтобы узнали о нашей связи. К тому же уже ничего нельзя было изменить… Эта женщина умерла молодой, как она и хотела. Больше всего на свете она боялась старости. Она сама мне в этом призналась, когда выпила лишнего. Правда, потом жалела о сказанном. Она не любила быть откровенной. Старость — единственное, чего она боялась. Смерть ее не страшила. Я должен был сказать тебе об этом раньше, сразу. Но не сделал этого. Так что можешь считать меня трусом.
Я хотел ответить, но в это время в палату заглянула врач, строгая женщина с усталыми глазами в белоснежном халате. Лучший врач-кардиолог. Именно она вытащила Анатолия буквально с того света после первого инфаркта.
— Заканчивайте разговор. Больному нужен отдых, — тоном, не терпящим возражений, произнесла она.
Для нее пациент не был мэром города, а его посетитель — главным прокурором. Их чины и положения в обществе не были для нее важны. Здесь она была главной, она устанавливала правила и тщательно следила за их выполнением. В больнице ее побаивались, но уважали. Она была врач, что называется, от бога. Поэтому я не стал с ней спорить. Во-первых, это бесполезно, во-вторых, я понимал, что моему другу и в самом деле нужен отдых.
— Прощай, — сказал он и протянул мне руку.
Я пожал ее и поправил его:
— Не прощай, а до свидания.
— Нет, — он отрицательно покачал головой. — Именно прощай.
— Я приду завтра, — пообещал я.
— Завтра уже не будет. Для меня не будет, — сказал он абсолютно спокойно.
Я хотел возразить, но передумал. Да и что я мог сказать? Все слова прозвучали бы фальшиво. Мы привыкли говорить друг другу правду в глаза, какой бы тяжелой она ни была. Это непременный атрибут мужской дружбы. Незачем делать ее приторно-сиропной. Я не хотел притворяться и врать накануне его ухода. Может быть, завтра и будет, но послезавтра не будет, это я понимал. Когда я уже стоял на пороге, он окликнул меня:
— Саша!
Я обернулся:
— Да?
— Исполни мою просьбу. Ты обещал.
Врач недовольно покосилась на меня. Я медлил уходить. Я стоял в дверях, словно не мог заставить себя переступить порог. Эти несколько шагов иногда труднее сделать, чем пройти длинный путь.
— Я помню, — ответил я, глядя ему в глаза. — Я сделаю это, Толя, обещаю тебе. Клянусь.
Мы оба не любили клятв. Он сам как-то сказал мне, что не стоит верить клятвам, верить нужно делам. Но сейчас я не мог сказать иначе. И это было то, что он хотел услышать. Что нужно было ему услышать. Я вышел из палаты. Присел на низкую скамейку в длинном белом коридоре. Эти белые стены навевали тоску. Сейчас в моде белый цвет обоев, интерьера, евроремонт. Никогда не понимал, как можно жить в такой обстановке. Жить в больнице. Теперь я понял, цвет смерти вовсе не красный и не черный. Ее цвет — белый. И боль тоже белого цвета. Я смотрел на стену перед собой и не мог оторваться. В голове было пусто, как в пустом кувшине. Никаких мыслей. Точнее, какие-то обрывки, дурацкие, ненужные. «Завтра уже не будет», «завтра уже не будет». Какое страшное слово «никогда»! Возможно, для него это лучший конец, хотя эта мысль может показаться жестокой и даже кощунственной. Он не сможет жить без своей дочери. Он слишком ее любил. Это будет уже не жизнь, а существование. Он сильный человек и смог бы вынести любой удар судьбы. Но этот оказался слишком сильным, даже для него. Он не сможет… Черт возьми, я снова теряю друга. И уже навсегда. Два раза я терял его. Но этот раз будет последним… и я ничего не могу сделать, ничего… но может быть, я ошибаюсь и все не так страшно?
Из палаты вышла врач, строгая женщина с усталыми глазами. Подошла ко мне. Я поспешно вскочил, как школьник перед учителем. Я не задавал ей вопросов, просто смотрел и ждал. Но ей не нужны были слова. За те тридцать лет, что она проработала по специальности, она научилась читать по лицам. Ведь почти всегда на лицах людей, чьи близкие и друзья находились здесь, было написано одно и то же — существует ли надежда? Возможно ли что-либо сделать?
И она ответила на мой немой вопрос:
— Шансов очень мало. Первый раз он чудом вернулся с того света, но чудеса не повторяются дважды. Его сердце совершенно изношено. Состояние очень тяжелое… Можно, конечно, попытаться что-то сделать, стимулировать работу сердца, но…
— А операция? — спросил я, хотя и так знал ответ.
— Он не перенесет операции. — Она поправила безупречно чистую, туго накрахмаленную шапочку. — Но главное даже не в этом. А в том, что…
— В чем же дело? — я впился взглядом в ее лицо.
Она выдержала мой взгляд. Не отвела глаза.
— Дело в том, что он не хочет бороться, не хочет помочь самому себе. Он просто не хочет жить. В тот раз он хотел жить, он боролся, и поэтому выкарабкался. А сейчас все по-другому. Его надо заставить жить, тогда, возможно, появится надежда.
Она все сказала. Больше ей нечего было добавить. Она поправила ворот белоснежного халата и ушла. Спокойная, строгая, невозмутимая. Я смотрел на ее прямую спину и ненавидел ее. Хотя и понимал, что не прав. Она не виновата. Она делает все, что может. Выполняет свой профессиональный долг. Но все равно я ее ненавидел. Это была минутная ненависть, и она прошла.
Надо заставить его жить… Какая глупость! Разве можно заставить человека жить помимо его воли, если он сам этого не хочет?!
Я решительно направился в его палату. Открыл дверь. Я сам не знал, что собираюсь ему сказать. Но я не мог просто уйти, я должен был его увидеть. Он спал. Видимо, подействовал укол. И на его измученном бледном лице была улыбка. Да-да, я не ошибся. Он улыбался. Возможно, во сне его дочка была жива, и он общался с ней, слышал ее смех, ее голос…
Я взял его руку, лежащую поверх одеяла. Она была холодной и тяжелой. Я слегка сжал ее. Я смотрел на него, и мое сердце сжималось от боли. Я снова терял друга, последнего друга, который у меня был… Я оставался один. Совсем один. Что-то попало мне в глаз, я поднес руку к лицу и вдруг обнаружил, что плачу. Слезы текли по щекам, но я их не чувствовал. Я плакал, но сам не знал об этом. Выходит, он оказался прав. Я пришел к нему. И я плачу. Я прошу, я умоляю его не уходить, остаться со мной. Но он меня не слышит. И не видит моих слез. И никто их не увидит. Никто. А я и не знал, что умею плакать. Что не разучился это делать. Легче не стало. Но боль немного отпустила. Совсем чуть-чуть.
