как поиск персонализируется. Персонализация гарантирует, что многие могут задать один и тот же вопрос и получить разных ответов, которые, тем не менее, все являются ответами на один и тот же вопрос. Это означает, что во многих поисковых системах значение вопроса перешло от формулирования его человеком к формированию поисковой системой ответа (Feuz et al. 2011).
Цифровые экономические практики создают версии жизни как красоты, чуда и горя, которые изменяют природу красоты, чуда и горя. Это не должно приводить к автоматическому осуждению таких практик, особенно если это осуждение предполагает, что физическая коммуникация превосходит цифровые формы и что любая замена физического соприсутствия на соприсутствие, опосредованное цифровыми технологиями, будет негативной. Многие подобные изменения приводят к различиям, особенно в коммуникативных формах, которые могут быть уместны в разных контекстах и не могут автоматически считаться негативными (Jordan 2013). В данном случае речь идет о признании того, как многие коммерческие корпорации, чья основная экзистенциальная задача - получить финансовую прибыль или умереть, создают и манипулируют составляющими жизни, формируя и реформируя социальные и культурные коллективы.
Природа эмоций, сама природа наших связей друг с другом и с другими существами интегрирована в коллективные практики, сформированные с целью извлечения прибыли, и зависит от них. В настоящее время они имеют огромный охват: фитнес-приложения и количественное измерение "я", знакомства и любовь, диеты и персональный подход, поиск друзей, поиск информации и многое другое. Цифровые экономические практики необходимо изучать, критиковать и оспаривать за то, как они переделывают нашу аффективную эмоциональную, социальную и культурную жизнь через предлагаемые ими виды деятельности, которые реализуют нечто ценное для людей, часто кажущееся знакомым, например, завести друга, но переделанное в цифровую деятельность, которая наполняет его новым смыслом. Нельзя также выделить некое идеальное состояние, существовавшее до появления цифровых экономических практик, которое впоследствии было испорчено; эмоции и человечность формируются в практиках - вопрос в том, как они формируются сейчас в цифровых экономических практиках? Хотя определение того, как экономическая практика формирует общество, не ново - отношения между автомобильной промышленностью и субурбанизацией являются одним из примеров того, как экономическая практика не только обращается к существующим видам деятельности, но и формирует их, - новым является то, как цифровая экономика не только реформирует, а затем формирует общество, но и распространяет это на нашу глубоко личную жизнь.
Наши коллективные действия и внутренние эмоции, перемешанные между собой и выражающие фундаментальные отношения друг к другу, пусть иногда и служебные, - это то, чем питаются цифровые экономические практики. Это не означает, что жизнь полностью превращается в труд, но то, как мы живем, оспаривается многими цифровыми экономическими практиками, чтобы сформировать жизнь как нечто, приносящее прибыль. А некоторые такие практики монетизируются для получения чудовищных прибылей, достойных баронов-разбойников начала XX века. В противовес этому не следует недооценивать важность и силу немонетизированных цифровых экономических практик; они дают надежду на более коллективно полезные результаты. Достижения Linux как операционной системы со свободным программным обеспечением или кураторство консорциума WWW над протоколами, скрепляющими Сеть, весьма значительны. Постепенно возникает глубокая озабоченность по поводу некоторых коммерческих цифровых компаний, например, роли Facebook и Twitter в распространении новостей и ложных сведений. И эта озабоченность должна распространяться на более радикальные размышления о том, как такие компании захватывают сферы социальной жизни, от такси до друзей, и реформируют их в своих интересах, изменяя не только наш доступ к такси или способы заводить друзей, но и саму природу такси и друзей. Внимания заслуживают не только заоблачные прибыли таких компаний, как Google и Facebook, но и широкий спектр их вмешательств, которые меняют характер нашей жизни благодаря деятельности, предлагаемой каждой платформой.
Сочетание получения дохода от информации и деятельности пользователей также предполагает особую связь с сетевым эффектом для цифровых экономических практик. Сетевой эффект возникает потому, что в любой сети каждый узел приобретает ценность по экспоненте, по мере того как к нему присоединяется все больше узлов, и потенциально достигает точки, когда сеть имеет настолько большую ценность, потому что у нее так много связей, что она становится доминирующей. Мы видим сетевые эффекты в таких платформах, как Facebook для социальных сетей, Google и Baidu для поиска, Wikipedia для энциклопедий и так далее. Такие сетевые эффекты могут привести к доминированию платформы над определенной формой ценности, даже если она предлагает бесплатные виды деятельности, от которых пользователи всегда могут отказаться. Такое доминирование может быть трудно изменить, и в других секторах экономики оно равносильно монополии. Цифровые монополии могут еще больше укрепиться за счет прибыльных платформ, если они успешно монетизируются, поскольку это дает им финансовую возможность скупать конкурентов. Покупка Facebook других социальных сетей, таких как Instagram или сервис обмена сообщениями WhatsApp, указывает на то, что монополии в цифровых экономических практиках могут укрепиться как за счет доминирования над информацией в этих практиках, так и, когда это доминирование приносит прибыль, за счет использования финансовой мощи для простой скупки или копирования любой оппозиции. Такие монополии являются неотъемлемым потенциалом цифровых экономических практик, поскольку сетевой эффект означает, что информационные сети, которые являются более сложными и имеют больше связей, всегда будут иметь большую ценность.
Капитализм и современная глобальная экономика трансформируются под влиянием цифровых экономических практик, и только что описанная динамика является частью того, что необходимо для понимания более широкой социоэкономики XXI века. Эта книга не является попыткой объяснить современную экономику в целом, равно как и не пытается переопределить существующую экономику развитых стран как "цифровую". В этом смысле, хотя она и разделяет некоторые аспекты с "платформенным капитализмом" Срничека (2016) или "капитализмом наблюдения" Зубоффа (2019), аргументация отличается. Подход заключается в том, чтобы проследить за практикой и попытаться понять, привели ли цифровые и интернет-социотехнологии к сдвигам в экономической практике до такой степени, что теперь существует сектор экономики, который является цифровым. Основываясь на тематических исследованиях и существующих концепциях, я утверждаю, что такой сектор существует, и намечаю его связи с другими секторами. Эти связи можно увидеть в гибридных экономических практиках, которые объединяют различные виды практик. Стоит отметить, что эти гибридные практики работают в обоих направлениях: некоторые компании, изначально казавшиеся цифровыми, переходят к нецифровым практикам (например, Google продает такие товары, как телефоны и ноутбуки), а некоторые доцифровые компании переходят к цифровым практикам (например, Walmart использует технологии блокчейн). Однако понимание таких взаимодействий возможно только после определения динамики цифровых экономических практик; после такого определения можно увидеть, где компания может перенять цифровые практики или просто использовать цифровые технологии как часть существующих экономических практик. Одним
