Читаем без скачивания Падение в бездну - Валерио Эванджелисти

— Пентадиус! — воскликнул Мишель, охваченный ужасом и жалостью.

Тот резко остановился, словно невидимый крюк зацепил его за спину. Дрожа всем телом и бормоча что-то невнятное, он на миг застыл на месте, потом резко бросился на Мишеля, крепко сжимая палаш.

Мишель попытался отступить, но у него отнялись ноги. Он услышал крик:

— Ах ты, негодяй!

Это Триполи молниеносно выхватил шпагу из ножен и, плашмя ударив Пентадиуса по руке, выбил у него палаш. Потом легким уколом вонзил шпагу ему в живот и резкими толчками погрузил в тело. И без того окровавленная рубаха обагрилась новым потоком крови.

Не издав ни звука, Пентадиус упал навзничь. Триполи вытащил шпагу. Мишель уловил искру, блеснувшую в диких глазах умирающего, и наклонился над ним.

— Зачем ты явился сюда, несчастный?

Пентадиус скривил губы. То, что ему, собрав последние силы, удалось прошептать, услышал только Мишель.

— Я пришел… за тобой… Придет смерть белая, белее снега…

Приступ рвоты не дал ему закончить фразу. В следующий миг глаза Пентадиуса закрылись навсегда.

Мишель был настолько потрясен, что ему показалось, вот-вот наступит очередной бред. Он едва расслышал слова Триполи:

— Будь у меня время, я бы отрезал тебе голову и подвесил к колокольне!

Шевиньи заботливо поддерживал учителя за талию.

К действительности Мишеля вернул осипший от вина голос одного из alarbres, подошедшего к ним.

— Вот он где, черт бы его побрал! Ну никак не хотят умирать! А вам, господин капитан, лучше бы выбросить от греха подальше вашу шпагу: еще заразитесь!

Он выждал, пока напуганный Триполи отбросит шпагу подальше, и продолжал:

— Не знаю, кто он такой, сумасшедший или колдун. Он шнырял по Салону в поисках не то мышиной крови, не то еще какой-то гадости. И я своими глазами видел, как он, найдя, что искал, открыл на плече надрез в виде креста и залил туда жидкость. И вот вам результат: заболел в ту же минуту. Эти колдуны верят, что их магия все еще работает. Это в наше-то время!

Последняя фраза доконала Мишеля. Он вдруг почувствовал себя старым и бесконечно усталым.

— Отведите меня домой, — шепнул он Шевиньи.

Он поблагодарил Триполи и распрощался с ним, и секретарь повел его к кварталу Ферейру. По дороге оба не проронили ни слова. Город представлял собой невеселое зрелище, но не такое ужасное, как пару десятков лет назад. Теперь вошло в правило не бросать на улицах трупы и не собираться в процессии. Наличие проточной воды обеспечивало личную гигиену; одежду умерших сжигали. В результате выздоравливали очень многие. Цифра в пятьдесят погибших относилась в основном к дальним пригородам, где имели слабое понятие о гигиене. А глаза тех, кто жил в городе, были устремлены на небо: все ждали дождя, а не окончания гнева Господня. Дождь смоет всю грязь и отбросы, а вместе с ними и болезнь. Поэтому настоящей паники в городе не было.

Перед домом Мишеля дымились ароматическими смолами две бронзовые жаровни. Дверь им открыла Жюмель.

— Я боюсь за детей, — с тревогой сказала она. — Как ты думаешь, не уехать ли нам пока?

— А куда? Эпидемия повсюду, во всей Франции. После боев осталось слишком много непогребенных или плохо присыпанных землей тел. Здесь для нас безопаснее, чем в Арле или в Эксе.

— Но тебе совсем плохо! — воскликнула Жюмель, прижав руки к груди.

— Совсем чуть-чуть. У меня была скверная встреча, и, слава богу, все кончилось хорошо. Но моча по-прежнему не отходит. Мои бедные ноги, наверное, выглядят ужасно.

— Для меня они никогда не будут выглядеть ужасно.

Жюмель говорила мягко и спокойно, но в глазах у нее блестели слезы. Вежливо отстранив Шевиньи, она повела мужа в гостиную.

— Иди, тебе надо присесть. У нас гость, но я сразу же его отошлю.

— Гость? Случайно, не принц Рудольф Габсбургский? Я составил ему гороскоп, но он счел цену слишком высокой.

— Нет, какой-то молодой француз. Он говорит, что ты дружил с его отцом и что у него для тебя много известий.

— Тогда отдохну потом. Надо с ним увидеться.

В гостиной и вправду какой-то молодой человек разглядывал золотой кубок на потухшем камине. Его лицо поразило Мишеля, и он прошептал:

— Как занятно. Я с вами не знаком, но ваше лицо кого-то мне напоминает, не могу только вспомнить кого.

Юноша улыбнулся и откинул со лба черные, цвета воронова крыла, волосы. Блестящие темные глаза, четкий профиль, орлиный нос…

— Меня зовут Жозеф Жюст Скалигер, — сказал он. — Вы знали меня совсем маленьким.

— Скалигер! — радостно воскликнул Мишель. — Это сын Жюля-Сезара Скалигера, величайшего эрудита, с которым я был знаком в Агене! Возможно, самого образованного человека своего времени! — обратился он к Шевиньи и к Жюмель, которая остановилась в дверях.

Шевиньи покачал головой.

— Не может быть. Уже тогда самым образованным человеком были вы.

Мишель не обратил на него внимания.

— Жюмель, вели принести вина «Де Кро» для всех! А мне большой кубок для торжественных случаев!

— Смотри, Мишель, — урезонила его жена, — ты снова начал много пить.

— Но сегодня особенный день. Давай, давай, открой две бутылки… А лучше три. Это легкое вино, оно очищает кровь. А я сяду, чтобы сполна насладиться моментом.

На самом деле его просто не держали ноги. Он тяжело опустился на диван, усадил Скалигера рядом с собой, а Шевиньи указал на кресло. Потом взял юношу за руки.

— Как вы на него похожи! А знаете ли вы, что я любил вашего отца, как сын? Он был великий писатель, великий знаток трав, великий астролог. Он был велик во всем.

— О, конечно, — ответил юноша. — По правде говоря, он был еще и худшим из отцов. Но его доктрина неоспорима.

Мишель посмотрел на него с удивлением.

— Не знаю, как он вел себя с вами, но его отношение ко мне было безупречным. У меня не было более преданного друга.

— Не сомневаюсь. Он любил вас восторженной любовью. Однако, разбирая его бумаги, я нашел несколько эпиграмм на вас, но это он отводил душу под влиянием момента. Они никогда не публиковались, может, еще и потому, что не нашлось достойного типографа.

Последняя шутка окончательно поборола всеобщее смущение. Тут вошла Жюмель, неся на подносе два хрустальных бокала и большой кубок, оправленный в золото и серебро. За ней Кристина внесла на другом подносе три запыленные бутылки, уже заботливо открытые. По случаю чумы на подносе лежали дольки чеснока, веточки розмарина и пакетики пахучих трав.

Мишель налил вина Скалигеру и Шевиньи и до краев наполнил свой кубок. Он часто напивался, хотя и понимал, насколько это неприятно Жюмель. Но в иные моменты это был единственный способ побороть острую боль в суставах, которая доходила до пальцев. Не говоря уже о том, что ему хотелось забыть о преследующих его повторяющихся кошмарах, и о том, что отношения с женой неуклонно ухудшаются.

— Чем вы занимаетесь? — спросил он у Скалигера, когда Жюмель и Кристина вышли.

— Я был студентом в Париже, но из-за религиозных конфликтов закрыли многие курсы. Сейчас мне удалось найти должность воспитателя в доме дворянина Луи Шастенье де ла Рош-Розе. Интересный человек, хотя коварен и лжив. Параллельно изучаю еврейский язык под руководством доктора Гийома Постеля.

— Гийом Постель! Я хорошо с ним знаком!

— Он тоже о вас вспоминал. Это благодаря его заботам я приехал сюда, вопреки чуме. Он велел вам кое-что передать. — Скалигер посмотрел на Шевиньи, который усиленно нюхал веточку розмарина, и прибавил: — Очень конфиденциально.

Мишель поднял руку.

— Господин Шевиньи — мой личный секретарь. Можете спокойно говорить в его присутствии.

Он заметил, что уже осушил кубок, и налил себе еще, надеясь что моча начнет отходить. Но надеялся он напрасно.

— Ваш секретарь? Ясно. Вижу также, что он иностранец, потому что у него такой вид, словно он ничего не понимает.

Шевиньи завозился в кресле, но Скалигер не обратил на него внимания.

— Доктор Постель прочел все ваши «Пророчества», но в особенности его поразили альманахи предсказаний. Вы за год предвидели все, что должно произойти, от климата до политики. На январь этого года вы предсказали дожди, снега и болезни, на март дожди, наводнения и чуму, что мы и наблюдали, а на апрель распространение чумы и всяческих смертельных болезней. Остается просто рот разинуть.

— Доктор Нострадамус все знает наперед, — заключил Шевиньи.

— Глядите-ка, вы, оказывается, говорите на нашем языке, — заметил Скалигер, искренне изумившись, и повернулся к Мишелю: — Из всех ваших предсказаний Гийома Постеля особенно поразило одно. Оно относится к нынешнему месяцу, к августу.

Он порылся в карманах поношенного камзола и вытащил наконец бумажку. Развернув, он прочел:

Point ne sera le grain à suffisance.La mort s'approche à neiger plus que blanc.Sterilité, grain pourri, d'eau bondance,Le grand blessé, plusieurs de mort de flanc.

Больше не будет вдоволь хлеба.Придет смерть и осыплет снегом, белее белого.Бесплодие, сгнившее зерно, избыток воды,Великий ранен, рядом много мертвых[41].

Мишель почувствовал, что бледнеет. Он судорожно осушил кубок и снова его наполнил. В ушах звучал шепот умирающего Пентадиуса. Он выпил еще и только после этого смог выговорить: