Он, чуть заметно улыбаясь, отвернулся к окну. Я молча пила свой кофе. В лице Айдзавы мне чудился безмолвный упрек. Конечно, я понимала, что сейчас он думает вовсе не обо мне, но все равно ощущала себя будто на допросе, где меня подозревают в порочных замыслах.
Я в очередной раз вспомнила слова из интервью Айдзавы. «Я высокий, без складок на веках, бегун на длинные дистанции. Может быть, кто-то из ваших знакомых подходит под это описание?» От одной мысли об этом бесхитростном, трогательном обращении к читателям у меня сжималось сердце. А теперь человек, который его написал, сидел прямо напротив — странное чувство.
Айдзава расплатился за нас обоих. Я поблагодарила, он тепло улыбнулся в ответ. По пути до станции мы говорили о разных вещах. Я спросила у Айдзавы, каково это — иметь такие красивые волосы, прямые и послушные. Он удивился и сказал, что если и задумывался о своих волосах, то только о том, не редеют ли они. Потом я спросила, видел ли он вблизи настоящий человеческий мозг. Он кивнул: «Конечно. Правда, давно, в студенчестве, но я его подробно рассмотрел, так что помню хорошо».
Когда мы подошли к лестнице, ведущей вниз на станцию, Айдзава поблагодарил меня за встречу и добавил:
— С вами я вспомнил, что вообще-то люблю поговорить.
— Мне тоже было очень приятно… Наверное, это странно звучит, учитывая тему разговора, но мне правда было очень приятно.
— С вами так легко общаться — возможно, потому, что мы ровесники? — задумался Айдзава. — Или тут нет никакой связи…
— Или дело в том, что у меня и мама, и старшая сестра — хостес. Наверное, такая среда накладывает отпечаток.
— Хостес?..
— Да. Я выросла в осакском хостес-баре. Туда приходили выпить разные люди, и знакомые, и незнакомые. Изо дня в день слушать их рассказы было частью нашей работы, ну или, скорее, даже частью жизни.
— Так вы тоже были хостес? — удивленно переспросил Айдзава.
— Нет, я была еще слишком маленькой, так что занималась мытьем посуды, — объяснила я. — Когда мне было тринадцать, умерла мама. После этого я продолжила работать в баре, но так и осталась ответственной за кухню. И еще в разных местах работала…
Глаза Айдзавы округлились:
— То есть вы начали работать еще ребенком?
— Ага.
Айдзава пристально посмотрел на меня и помотал головой:
— М-да, мне точно сегодня следовало не о себе болтать, а вас послушать.
— В следующий раз, — рассмеялась я, и он с серьезным лицом кивнул:
— Обязательно! Что ж, будем на связи! Мне еще надо кое-что прикупить, так что я туда.
С этими словами Айдзава показал в противоположную от станции сторону. Последнюю фразу я поняла в том смысле, что он живет где-то неподалеку, и спросила, так ли это.
— Сам я живу на Гакугэйдае[19], но тут рядом, в пятнадцати минутах ходьбы, живет Дзэн, — пояснил Айдзава. — Я вас с ней познакомил тогда, помните?
— Юрико Дзэн… — вспомнила я.
Айдзава рассказал, что узнал об обществе «AID: Взгляд изнутри» как раз от Дзэн, когда только с ней познакомился. Потом они стали встречаться, и их отношениям уже почти три года.
— Я с вами свяжусь, — пообещал он наконец. — Нужно встретиться еще, я хочу больше узнать о вас.
И, приподняв руку на прощание, перешел на другую сторону улицы.
14. Решительный шаг
Юрико Дзэн родилась в Токио в 1980 году и до двадцати пяти лет и вообразить не могла, что своим появлением на свет обязана AID. Интервью для того сборника она дала под вымышленным именем — об этом рассказал мне Айдзава.
Отношения у родителей Юрико Дзэн были плохие, и с раннего детства она росла в тяжелой обстановке. Мать изо дня в день говорила гадости об отце, отец все реже появлялся дома. Когда у матери была вечерняя смена в ресторане, за девочкой обычно присматривала бабушка, но иногда вместо нее приходил отец. И снова и снова приставал к собственной дочери. В детстве она никому не могла об этом рассказать, и даже теперь, в анонимном интервью, не стала вдаваться в подробности.
Когда ей было двенадцать, родители официально развелись. Девочка осталась с матерью и отца больше не видела. Но в двадцать пять лет узнала, что он болен раком и умирает, — от родственника по отцовской линии, который ничего не знал о ее отношениях с отцом. «Да, твои родители больше не вместе, но ты его единственная дочь, — сказал родственник. — Сходи к нему, попрощайся». Прощаться с отцом Юрико Дзэн не собиралась, но матери — с которой никогда не ладила и от которой съехала сразу после окончания старшей школы — решила об этом сообщить. Та в ответ только фыркнула: «Да тут и переживать не о чем — этот мужчина не имеет отношения ни ко мне, ни к тебе. Я не особо хотела детей. Но этот распсиховался, когда узнал о своем бесплодии. Потребовал родить ему ребенка, чтобы никто не догадался, чтобы никому даже в голову не могло прийти, что он бесплоден. Ну, в качестве доказательства. И я забеременела от спермы, которую мне предоставили в клинике. Так что я не знаю, кто твой отец».
Как и других детей, рожденных от доноров, Юрико Дзэн это известие погрузило в пучину отчаяния, в бездну персонального ада. Вспомнилось бесчисленное множество странных фактов, которые собрались теперь в единую логическую цепочку, и девушка почувствовала, как земля уходит из-под ног, как рушится вся прежняя жизнь. Единственный плюс этого нового знания, по ее словам, заключался в том, что человек, домогавшийся ее, когда она была маленькой девочкой, не был ее отцом.
Закрыв книгу с интервью, я положила ее себе на грудь и стала разглядывать пятна на потолке. Юрико Дзэн. Хрупкая, белокожая, с россыпью веснушек на носу и щеках. Ее рассказ был не слишком подробным, и я понимала, что нет смысла додумывать что-то самой, но все равно невольно представила, какие ужасные вещи мог делать с маленькой Юрико Дзэн человек, которого она называла отцом, в доме, где ей некуда было спрятаться, и содрогнулась от одной этой мысли. Я постаралась как можно отчетливее представить себе Юрико Дзэн, какой я видела ее во время нашей единственной встречи в холле. Галактики на щеках. Ее молчание, ее пристальный взгляд после того, как я сказала, что думаю сделать AID. Я встала, положила книгу на полку и вновь откинулась на свое кресло-мешок.
Март подходил к концу. После того разговора мы с Айдзавой стали активно переписываться, а неделю назад, в субботу, вместе выбрались поесть рыбы и выпить пива. Айдзава предложил тот же самый бар, где мы с Риэ выпивали на Рождество. Когда я сообщила, что уже бывала там раньше, он ответил, что тоже захаживал туда вместе с Дзэн.
За едой мы делились тем, чем занимаемся в последнее время. Айдзава особенно интересовался моей работой, и я призналась, что около двух лет потихоньку пишу одну вещь, но мне уже давно кажется, что там все не так: и стиль, и структура, и вообще я разочаровалась в самом замысле, так что, может, лучше взяться за что-нибудь совсем другое.
— Писать одну книгу годами! — восхитился Айдзава. — Тяжело, наверное?
— Так и врачам тяжело. Есть же пациенты, которые подолгу лежат в больнице.
— И правда, — согласился Айдзава. — Для многих врачей именно такие пациенты становятся главными в их жизни. Но это не мой случай.
— Понимаю, вы же работаете по контракту в разных местах. Значит, у вас нет постоянных пациентов.
— Дело давнее, но, когда ко мне впервые прикрепили больного, я дико волновался. Предстояло составить план лечения, колоссальная ответственность. Зато как я был счастлив, когда мой пациент выздоровел!
— Вы его помните, того первого пациента?
— Да. У него была болезнь Паркинсона, и он лежал в специальном заведении для таких больных. Уже действительно только лежал, не вставал. Его перевели к нам в больницу с аспирационной пневмонией. Он очень мужественно боролся… да, он сделал все, чтобы выздороветь, и выздоровел. Не то чтобы это было поводом для особой радости, но тогда я подумал, что не зря выбрал профессию врача.
