писку в ушах я уже привык. Я судорожно глотал спёртый, дурно пахнущий воздух вокруг себя, и от этого голова моя кружилась, и слышал я теперь только тот самый звук, сопровождающий ночную профилактику на телевидении. Всё, что творилось снаружи, теперь стало белым шумом. Мне вдруг показалось, что я готов, и тогда, словно бы в ответ на моё смиренное принятие своей судьбы писк в ушах стал пульсирующим, прерывистым и превратился во что-то вроде азбуки Морзе. «Та-та та-а-а та-та та-та; Та-та та-а-а та-та та-та», — и так по кругу, и так — раз за разом, словно мелодия на заевшей пластинке. Моё сердце билось в едином ритме, и писк в ушах теперь не должен был изменить своего облика до того самого момента, как меня начнут жрать. А вот воображение напоследок проделывало с этим писком чудные штуки: то представляло его сознанию морзянкой, то облекало его в форму завывания стационарных сирен, то в ритмичные сигналы автомобилей, стоящих в пробке, то в заунывный, нудный и надоедливый писк сигнализации — из тех, что орёт у кого-то ночью под окном, и которая всё никак не заткнётся. Видимо, сознанию образ сигнализации очень понравился, и оно остановилось на нём, слыша теперь в этом писке только его и ничто иное. «Та-та та-а-а та-та та-та; Та-та та-а-а та-та та-та». Я постепенно терял рассудок. А рассудок словно бы перед тем, как потеряться, завещал ушам перестать воспринимать весь этот белый шум на фоне, в реальности представлявший собою вой мертвецов. И его не стало. И салон наполнился светом. В преддверии необратимо надвигающейся истерики я решил, что ловлю последний предсмертный приход от вещества, которое организм вырабатывает перед мучительной кончиной для того, чтобы хозяин его меньше страдал и отвлёкся от мыслей о бренной плоти на наблюдение ярких красок и фракталов. Цвета и впрямь стали ярче. Света — больше. И мне в самом деле кажется, что тогда я был в секунде от того, чтобы сойти с ума и залиться истерическим, ничего не значащим смехом, который стал бы моим последним приступом бесконтрольной и буйствующей эйфории. Если бы за эту «секунду до» искрой в моём мозгу не мелькнула бы мысль: «О, ушли», — я бы так и не понял, что произошло, и так и остался бы хохотать тем своим предсмертным гомерическим хохотом в душном салоне машины.
«О, ушли».
Достаточно было просто отвлечься от фееричного съезда с катушек и посмотреть по сторонам, чтобы понять, о чём было это простейшее, не в полной мере на первых порах осознанное наблюдение. Кто ушёл? Да вот, они. Те искалеченные полулюди, избивавшие твою машину своими тщедушными, истерзанными, держащимися на одних сухожилиях руками. Они ушли! Машина по-прежнему стояла на костях их собратьев, в ушах всё ещё завывала эта сигнализация, но они, готовившиеся вот-вот полакомиться тобой, ушли! Куда? Самое время привстать в кресле, выглянуть в окно и выяснить это.
Увидел я лишь толпу, медленно отходящую от моей тачки, словно бы влекомую чем-то более интересным: какой-то более лакомой добычей. Что это было, я не видел, но вскоре понял. До меня дошло, что сигнализация не только была метафорой, описывающей пульсирующий свист в моих ушах, но и буквальным звуком противоугонной системы, звучавшим где-то чуть поодаль — как раз там, куда ломились теперь зомби, минуту назад стремившиеся добраться до меня. Как это произошло? Неужто вмешательство всевышнего?
— Эй!
Или, может, спасительная случайность? Кто-то из мертвяков случайно задел припаркованную у обочины тачку, и та…
— Эй! Живой там?
Я был очень глубоко в своих мыслей и ещё не до конца отошёл от шока, поэтому не сразу услышал голос, едва доносившийся через запечатанные окна тачки и зовущий меня откуда-то сверху. Стало быть, и впрямь всевышний. Ну, если и не «все-вышний», то по крайней мере кто-то, кто физически находится значительно выше меня.
Самым безопасным было открыть люк на крыше и аккуратно высунуться оттуда, стараясь повторно не привлечь внимание голодных мертвецов. Я долго всматривался в окна ближайших многоэтажек, пока на седьмом этаже одной из них не заметил человека, высунувшегося со своего балкона почти по пояс. Рядом с ним, чуть позади, стоял ещё кто-то. Сам голос был мужской. Тот, кто стоял позади его хозяина, был похож на женщину.
— Живой? — повторил свой вопрос мужчина на балконе, когда мы увидели друг друга.
Я кивнул.
— Давай быстрее, ныряй в подъезд. Седьмой этаж, тридцать шестая квартира.
Я осмотрелся. Заражённые были заняты изучением тачки с завывающей сигналкой. Путь до подъезда был открыт. Но к уже занятым мертвякам шли на подмогу мертвяки, ранее стоявшие чуть дальше по улице: с той стороны, в которую лежал мой путь. Сейчас или никогда. Торопясь и суетясь, я высунулся из люка, подтянулся и выбрался на крышу. Через дверь выходить было небезопасно: любой труп под колёсами мог быть всё ещё жив… ну, жив в другом понимании этого слова: не совсем человеческом. Надеюсь, вы меня поняли. Словом, любая тварь под тачкой могла исхитриться, уличить момент и укусить меня за лодыжку, едва я ступлю своей ногой на тело её соседа. Оказавшись на крыше, я стал думать, как спуститься вниз, не наступая на зомби. Потом бросил размышлять — опасное это всё-таки дело, когда каждая секунда на счету — и прыгнул вперёд, надеясь, что допрыгну до чистого асфальта. Так и случилось. Ноги заболели, волной по голени пробежала неприятная боль. Чуть прихрамывая, я добрался до двери подъезда, открыл её и вошёл внутрь. Дальше — лестничные пролёты, один за другим, и в конце концов я оказался на седьмом этаже, у двери тридцать шестой квартиры. Она была открыта.
— Заходи давай, — сказал мужчина у порога. Я сделал, как он сказал.
Прошло некоторое время, прежде чем мне удалось отдышаться и как следует прийти в себя. До тех пор я не мог адекватно общаться с этими людьми, спасшими мне жизнь. Несколько минут назад я едва не помешался на почве близости неминуемой чудовищной смерти, и вот я здесь, на кухне типовой квартирки в панельном доме, пью чай и пытаюсь сообразить, что ответить этим людям на простейший вопрос «Как тебя зовут?» Руки мои ходили ходуном, а челюсть сжалась как тиски, и я не мог вымолвить ни слова.
Когда я оклемался, мы, наконец, познакомились. Их звали Сергей и Кристина. Им было по тридцать лет, они жили в этой съёмной квартире и уже очень давно за неё не платили. Связь с арендодателем была потеряна в первые же дни,
