и скорее всего ему эта квартира уже была не нужна. Мёртвым вообще мало что нужно от жизни.
Снаружи стояла тачка Сергея. При помощи неё он меня и спас, дав возможность выбраться из уже захлопнувшегося капкана. Я был безмерно благодарен ему — им обоим — за своё спасение, но не мог должным образом выразить свою благодарность словами, потому что не мог сказать вообще ничего связного. Когда они спросили меня, как я угодил в этот самый капкан, откуда пришёл, и что меня сюда привело, я отвечал очень сбивчиво.
— К девушке еду. Она тут, а я — там. Жил. Шёл по улице. Лёха. С ним тачку нашли. Доехали до бора, где спорткомплекс. Там — дети. Взяли мотор. Для полётов. Потом поехал сюда, — так, наверное, звучал мой рассказ: рвано, бессвязно и пространно.
Но, несмотря на всю свою убогость, Сергея с Кристиной моя история заинтересовала. Точнее — её часть.
— Погоди, а что за спорткомплекс? Что за дети там? — спросил Сергей.
И я ему рассказал. Снова — так, как смог. Они с Кристиной переглянулись и стали обсуждать что-то, что для меня звучало как-то приглушённо: так, словно я находился под водой и подслушивал их разговор, который они ведут где-то на поверхности. Я не мог ни на чём сконцентрироваться. Сознание плыло, всё вокруг размывалось до абстрактных световых пятен. Я вдруг почувствовал, что не могу оставаться тут, на кухне, и пить этот чай. Меня тошнит. Я встал и, к удивлению моих спасителей, бросился искать туалет наугад, потому что спросить, где он, я не мог: если бы открыл рот, то из него точно бы вырвалось всё содержимое желудка. Туалет я нашёл, и как только оказался перед унитазом, то… Впрочем, не буду в красках излагать здесь подробности очищения моего организма.
Когда я вернулся, Сергей спросил, в порядке ли я. Я сказал, что мне нехорошо, и что я устал. Он понимающе кивнул и задал следующий вопрос:
— Слушай, а не было там, в бору, в спорткомплексе, Юли такой? Девять лет ей, маленькая такая ростиком, волосы тёмные? Не видал?
— Не знаю, — ответил я.
— Может, она там ещё? — спрашивала Кристина Сергея, — Надя же, как за ней поехала, пропала. Может, не добралась? А Юлька там так и осталась. Хорошо хоть, если живая.
— Может и так. Хорошо если так! Так та-ак… И чего делаем теперь?
— Не знаю. Поедем?
— Опасно.
— Ясное дело. Но, с другой стороны, племяшку вытащим хоть.
— Это да.
Пока они говорили, к горлу подкатила вторая волна. Я снова сорвался и побежал по уже знакомому маршруту, обниматься с фаянсовым другом.
В конце концов, Кристина с Сергеем приняли решение ехать. Куда и зачем — я поначалу отказывался понимать и внимательно слушать, хотя Сергей старательно пытался мне всё рассказать. В конце концов, он понял, что связь с внешним миром у меня нарушена, и что втолковывать мне что-то сейчас про их родственные связи с некой Юлей, которая ходила на секцию в спорткомплекс на отшибе, потому что эта секция была только там, и бла-бла-бла, и ещё тысяча уточняющих подробностей — что вываливать всё это на меня сейчас бесполезно. Он посмотрел на меня, помолчал и попытался дать мне только нужную информацию, и то — в сжатом виде.
— Значит, смотри: мы сейчас поедем. Ты можешь здесь остаться. Ключи я тебе дам запасные. Нам нужна будет твоя машина: моей будем отвлекать упырей. Она на ходу?
— На ходу.
— Ключи с собой?
— Там остались. Там ещё мотор. Мне надо мотор забрать! — вспомнил я.
— Хорошо, спустимся вместе и заберёшь свой мотор.
— Он большой. Поможете дотащить?
— До подъезда только, и быстро. На всё про всё у нас пара минут будет.
— Я там ещё в трупах забуксовал, — снова вспомнил я, — Надо будет тачку толкнуть перед тем, как ехать.
— Хм… Придётся попросить тебя толкнуть значит. Толкнёшь?
— Да.
— Ну всё, давай пока, приходи в себя. Через час выдвигаемся.
— Понял.
Что-то случилось со мной после того, как я тогда оказался на волосок от гибели. Я стал каким-то… более безразличным что ли. Уже тогда, когда мы встретились с теми людьми, я перестал бояться выйти наружу и предстать перед лицом мира, полного орд оживших трупов. Я перестал сопереживать тому, кто начинал писать эти записи, перестал чувствовать себя с ним одним целым. Казалось бы, неплохое качество для выживания в этом аду — не бояться смерти, вернее даже не думать о ней. Но вместе с приобретением этого качества во мне что-то умерло. Какая-то крупица человечности, что ли. Что-то, что делало меня собой, и что-то, что напоминало мне о прежней жизни: до того, как люди перестали умирать.
Леонид Николаевич поднялся на крышу, и я не успел дописать, чем закончился для меня тридцать шестой день. Я отложил дневник и встретил его. Он был один.
— Ф-фух, воняет там, в подъезде, конечно… Ну? Чего показать-то хотел? — спросил он.
— А где все?
— Дома, спят ещё. Давай, доставай там радио своё или с чем ты тут возишься.
— Ну хорошо.
Я включил приёмник и дал ему послушать сообщение ди-джея на Фаренгейте, повторявшееся по кругу. Он слушал с интересом, который тщательно стремился скрыть. До конца он и вовсе не дотерпел — сказал:
— Ну всё, ладно, вырубай, — и отвернулся, чтобы подойти к краю крыши и в тысячный раз посмотреть вниз, на мертвецов, толпящихся там.
Я молчал. Почему-то мне казалось, что сейчас очень важно, чтобы он первым заговорил.
— И какой план у тебя? — разродился он в итоге, повернувшись ко мне и пристально посмотрев прямо в глаза.
— Нужно найти машину. Я могу один это сделать, чтобы всем сразу не рисковать и не подставляться. Подгоню к подъезду, погрузимся и аккуратно поедем в сторону моста. А там уже по плану этого мужика с радио.
— Да ты ведь сам рассказывал, как буквально в них посреди дороги застрял. Их же там тьма! Как ты проехать-то предлагаешь?
— А это давайте посмотрим сейчас и вместе решим. С крыши округа как на ладони, можно примерно прикинуть, на какие улицы сворачивать, чтобы их там было по минимуму. Только дело ведь не в этом, Леонид Николаевич. Это не самое сложное. Самое сложное — вас убедить уже хоть что-то делать. Без вас ни Ира, ни жена ваша, ясное дело, никуда не поедут, и поэтому слово ваше очень много значит. Вам решать, останутся ли они здесь, ждать, пока закончится вода и пища, или пойдут куда-то, всем
