взяла благоверная, и до меня, наконец, дошло, что же витало в воздухе нашей квартиры, пока что старой двушки, но не высказывалось вслух.
- Юрочка! Я тебя очень люблю. И едва не умерла от страха, когда передали, что тебя занесло в тайгу, хоть поисковики ждали совсем в другом районе. Часы считала, а как сообщили – жив и доставлен в Свердловск, кричала от счастья, что ненормальная… Юра! Нам достаточно всего. Тебе дают полковничью должность. Обещай, что больше не полетишь в космос. Я не переживу.
- В отряде космонавтов набрана очередь на ближайшие два десятка полётов, ожидается ещё пополнение. Ты же в курсе. Я объявлен народным героем и национальным достоянием, примерно как Царь-пушка и Царь-колокол в одном лице. Кто меня пустит? Всё равно, дорогая, мне очень приятно слышать твои слова. Честное слово, когда мёрз в тайге и ждал вертолёт, думал о вас, тискал зайца и считал часы – когда вас увижу и обниму. Давай обниму ещё раз!
За столом аплодировали, снова наливали и пили, а я по глазам видел – не провёл. Она хотела принародной клятвы, что больше не буду проситься в небеса. Такую дать не мог.
Пока Алла переминалась во Внуково на каблуках в ожидании нашего самолёта, Первый секретарь изволил ей уделить внимание и поделился откровением: полёт опасный, мы вашего мужа провожали в космос как в последний путь. Капнул раскалённым оловом в открытую рану. Хорошо хоть уже все знали, что обошлось.
Веселье, тем не менее, продолжалось, народ выпил и осоловел, даже Женька, но тот больше от съеденного, ему по несовершеннолетству не наливали. Словом, шло обычное советское застолье, чуть более роскошное, чем у большинства, но я уверен, если бы сидели дома в Гжатске, рубали картоху с жареным салом под солёные огурцы и самогон, ничего бы принципиально не изменилось. Кстати, в Гжатск на выходные сгоняем, попарюсь в баньке с братьями и отцом, а если кого не узнаю на улице, то вполне объяснимо: звездун зазнался, ему простительно.
Наконец, нашёлся один из литераторов, без приглашения ввинтившийся в наше сообщество, молодой мужик моего возраста, но гораздо выше, с приметной бородавкой на левой скуле. На меня смотрел как на бога.
- Я посвятил вам свои вирши, Юрий Алексеевич!
Видимо, «виршей» он плодил много, потому что не помнил наизусть и шпарил по бумажке, что-то про «Поехали!..»
Хотел прогнать его сразу, но потом узнал: это же Роберт Рождественский! Его «Не думай о секундах свысока» знает вся страна, точнее – узнает, когда напишет, автор множества гениальных стихов, один из лучших в Советском Союзе. Возможно – и в постсоветской России никто его не превзошёл, на мой непрофессиональный вкус. Но тогда ещё не нашедший себя, отсюда странные метафоры в прочитанном опусе: космонавт в идеально чистом скафандре и космическом корабле сравнивается с замызганным кучером, у которого застряла солома в бороде.
Нет, обижать нельзя, у поэтов души ранимые. Пошлю подальше – обидится, начнёт терзаться, что непременно ударит по творчеству. Настоящий Гагарин стопроцентно вёл бы себя приветливо, я тоже постарался, лучше самого Рождественского зная, какой у поэта потенциал.
- Премного благодарен. Желаю творческих успехов. До свидания, товарищ.
Он долго тряс мне руку, потом откланялся, унося с собой вагон стихотворений про плавки, стройки и рекордные удои молока, к счастью, здесь не озвученных, мне хотелось, чтоб гжатские и оренбургские больше общались между собой.
В течение часа к нам подходили и другие стахановцы литературного цеха, большинство не оставило ни малейшего следа ни в памяти народной, ни в школьных учебниках, выпить с ними я отказывался, ссылаясь на режим, выслушивал бесконечные и бессчётные «ну, по одной-то можно». Повезло, сегодня в ЦДЛ питались преимущественно прозаики, они не столь навязчивы в чтении своих нетленок как поэты.
Почему-то «Помните, каким он парнем был» и прочие удобоваримые вещи родились на свет после гибели Гагарина в авиакатастрофе. Пусть Алла будет спокойна, я не намереваюсь нашим мастерам слова подарить столь удобный повод для вдохновения. Тем более для «шедевров» вроде «Гагарин, я вас любила, ой, ла-ла-ла-лай» («Ундервуд», В.Ткаченко, М.Кучеренко).
Моя домашняя бульдожка не разомкнула челюсти и по пути домой, вцепившись крепкими зубками в высказанное.
- Юра! Ты не пообещал, что не станешь проситься в полёт.
- Не пообещал. И не буду обещать, хоть в обозримом будущем мне не светит.
- Почему?!
- Родная, мне двадцать семь лет. Ты точно считаешь, что твой муж прошёл зенит жизни и весь её остаток намерен только довольствоваться славой, результатом жалких полутора часов лёгкой нервотрёпки? Как минимум, я остаюсь в отряде космонавтов, продолжаю поддержание формы и тренировки. Помогаю ребятам готовиться к новым полётам. Сам… как повезёт.
- Они завидуют.
В тёмном салоне «волги», едва освещённом огнями приборной панели, я видел в зеркало заднего вида только её силуэт, но не выражение лица, оно вряд ли лучилось оптимизмом.
- Нет. Это не зависть, нечто иное. Словно пролегла невидимая черта между мной, уже летавшим, и моими товарищами, такими же как я, но космонавтами только на бумаге, причём каждый понимает: далеко не сто процентов, что он когда-то полетит. Двух отсеяли из-за травм – на центрифуге и из-за удара головой во время купания. Один вообще погиб. На трёх выбывших лишь один добравшийся до орбиты, не очень радостная статистика.
- А если взять все отказы ракет-носителей…
- То я – смертник, случайно вывернувшийся из петли? Преувеличиваешь.
- Если преувеличиваю, то не сильно. Неполадки, из-за которых тебя забросило за Урал… Ты мог погибнуть!
- Только простудиться. Хорошо, что удалось развести огонь.
Нож с собой имелся только маленький, а стропорез лишён острия, вскрыть им брюхо лесного зверя и прятаться от холода среди кишок подобно персонажу Ди Каприо в фильме «Выживший» точно не смог бы.
- Ты постоянно преуменьшаешь опасность. Переводишь в шутку. Бодришься. Но меня не проведёшь!
- Незадолго до старта ты сказала, что устала бояться. Погибнуть или, наоборот, выжить есть вероятность везде. Что изменилось?
- Ты слетал. Вернулся. Хватит. Прошу тебя, хватит!
- Хорошо. На ближайшие годы – так тому и быть. Потом посмотрим.
Она обиженно затихла. Её мне не хочется расстраивать или отталкивать, Алла – не Роберт Рождественский, ближе и роднее. Но и врать ей не хочу.
Жена примолкла, бывает же, а я, отвлекаясь от семейного выяснения отношений, принялся перебирать в памяти всё, что успел узнать о попытках Королёва отправить на Луну автоматическую станцию. В пятьдесят восьмом были предприняты
