в виду вот это? — Под двумя огоньками были отчетливо видны личинки в открытых ячейках.
Я кивнула.
Управляющий осторожно положил соты в подставленную Стрельцовым шаль.
Так же, подбирая обломки сот один за другим и складывая их в подол, я двинулась в сторону колоды, готовая, если что, замереть статуей. Но пчелы не трогали меня, и, увлекшись, я подбиралась к колоде все ближе. Уже присев над ней, поняла то, что я должна была осознать раньше. Пчелы, только что потерявшие дом, и часть семьи, раздавленной медведем, наверняка в бешенстве и давно должны были переключиться с одной опасности на другую — людей. Однако они метались над колодой, не пытаясь напасть ни на меня, ни на мужчин. Будто чувствовали, что им пытаются помочь. Хотя, если не выдумывать — скорее всего, потому, что стоит ночь, от медведя все еще несет паленым, а пчелы слишком дезориентированы всем произошедшим. Я присела над колодой и начала бережно разбирать обломки. Нелидов шагнул было ко мне, но я протестующе подняла руку.
— Не нарывайтесь. Не знаю, почему они не трогают меня, но не факт, что не тронут вас. Если можете — переместите свет ближе ко мне, но не прямо к колоде, чтобы не нервировать их лишний раз.
Нелидов послушался. Стрельцов замер рядом с ним, напряженный, будто собирался в любой миг снова схватить меня и закинуть себе за спину, как только что заслонил собой от медведя. Только вот с пчелами такой фокус не пройдет.
— Вернулись мы, ваше сиятельство, — окликнул Гришин. — Вы прямо как на картине «Оборона пасеки» — только подзорной трубы да шпаги не хватает.
— Заткнись, — процедил сквозь зубы Стрельцов.
Я подняла голову.
— Кирилл Аркадьевич, отдайте, пожалуйста, соты Герасиму и займитесь медведем.
— Нет, — отрезал он. — Герасим, давай сюда ящик для сот и помоги Гришину освежевать тушу. А я помогу барышне.
Герасим, конечно, спорить не мог, и я не стала: не до того. Я осторожно переворачивала обломки, стараясь не раздавить ни одной пчелы. Щепку за щепкой, вглядываясь так, что глаза заболели. Под слоем щепок и восковой трухи что-то шевельнулось. Нет, десяток рабочих, облепивших кусок сота с личинками. Но где же…
Внезапно край глаза зацепил движение. Матка была там же — чуть в стороне, почти сливаясь с тенью, брюшко подрагивало, будто от усилия. Застряла под перекрестными щепками, не в силах выбраться.
Я подняла их. Если бы матка сидела на сотах, было бы куда проще. Но она оставалась на обломке колоды.
Я потерла между руками щепку с остатками воска и прополиса, чтобы убрать с кожи запах пота: он может попасть на матку, и тогда рой ее не примет. Осторожно поставила ладонь рядом с ней, будто плоскую дощечку, и затаила дыхание.
— Что вы делаете? — шепнул Стрельцов.
Я раздраженно глянула на него и снова обратила все свое внимание на матку. Несколько вечностей спустя она все же двинулась, мою ладонь защекотали цепкие лапки.
— Роевню, — прошептала я.
Стрельцов огляделся, сообразив, поднял с земли корзину, затянутую сеткой. Двигаясь быстро, но нечеловечески плавно, — завороженная красотой этого движения, я застыла, уставившись на него, — он приблизился и подставил роевню. Я опустила туда ладонь, позволяя матке перебраться в корзину. Кружившиеся рядом пчелы тут же устремились к ней.
— Вот так, — выдохнула я. Наконец соизволила пояснить: — Матку нельзя хватать руками, можно покалечить.
Оставалось только стряхнуть рой к его королеве, что я и сделала.
Оказывается, пока я возилась с разбором колоды, Гришин с Герасимом уже закончили с медведем: сняли шкуру, вынули внутренности и уволокли к дому тушу. На траве остались лишь следы крови да тяжелый металлический запах. Который почему-то никак не мог перебить яркого теплого аромата меда.
— Странно.
Стрельцов втянул воздух, словно подтверждая мои мысли. Полкан ткнулся носом в траву и потрусил куда-то к краю луга. Я шагнула было за ним, но Стрельцов остановил меня жестом. Я послушалась: в конце концов, он тоже не лез туда, в чем не разбирался.
Полкан замер в напряженной позе. Стрельцов остановился рядом с ним.
— Гришин, глянь-ка на это. — Он поднял на ладони булыжник размером с кулак.
Пристав ткнул в камень, тут же лизнул палец.
— Медом намазано. И камень тепло держит до сих пор.
Я ругнулась, сообразив. Медведь пришел не случайно. Кто-то положил нагретый камень, испачканный медом, и ветер разнес по округе запах, достаточно сильный для чуткого нюха хищника. Кто-то чуть не разрушил дело, которое я едва успела начать.
Но кто? Зачем? Вопросы теснились в голове, гудели — куда там пчелам!
Стрельцов сунул камень под нос Полкану.
— Ищи!
Пес посмотрел на него с видом «без сопливых соображу» и потрусил по границе луга. Всего нашлось пять таких камней.
— Ни следа магии, — заключил исправник.
— Ваше сиятельство, к чему тут магия? — пожал плечами Гришин. — Положить в жаровню, а то и в простой горшок с угольями каменюк, как для бани, которые жар хорошо держат, да рукавицей прихватить, чтобы не обжечься. Гляньте внимательней — он дерн подкопал да вокруг камня гнездо сделал, чтобы дольше остывал.
Стрельцов медленно кивнул.
— Или она.
— Думаете, баба? — Пристав вгляделся в траву.
— Я ничего не думаю. Трава примята… — Огонек сдвинулся к дороге. — Но это только подтверждает, что здесь кто-то был. Мужик, баба, а может, вовсе барин или барыня — теперь не сказать. И на дороге следов не осталось.
Он обернулся ко мне.
— Глафира Андреевна, кто может желать вам зла?
Я развела руками.
— Самой бы знать.
— Ах да… — опомнился он. — Гришин, бегом в дом, возьми у всех обитателей по волосу и прихвати деньги мелочью. Чем больше монеток, тем лучше, номинал не важен. Не забудь пересчитать, я утром верну.
Пристав растворился в темноте. Стрельцов погладил Полкана, снял с ладони нечто невидимое.
— Глафира Андреевна, Сергей Семенович, мне понадобится по волосу от вас.
— Зачем? — полюбопытствовала я, проводя рукой по косе.
— Охранка. — Видя, что я не понимаю, Стрельцов добавил: — Кто-то явно вам вредит. Кто-то умный и хитрый. Вспомните хоть ночное нападение. Сейчас я поставлю защиту вокруг пасеки — такую, чтобы сквозь нее могли проходить лишь обитатели дома.
— Не хотелось бы, чтобы ваша защита убила какого-нибудь деревенского паренька, забредшего сюда, — встревожилась я.
