не пойдет ей на пользу, — парировала графиня.
— Давайте отложим обсуждение количества человек в нашей экскурсии до утра, — сказала я, подавляя желание подсыпать Стрельцовым то ли снотворного, то ли слабительного, чтобы на пару дней оба потеряли интерес к моим делам. — Что до вашего предложения об инвентаризации, Сергей Семенович, — признаюсь, Марья Алексеевна вас опередила. Впрочем, кладовка с вещами полувековой давности вряд ли будет интересна в контексте общего состояния дел. А вот амбар, ледник и погреба — как и то, что осталось от конюшен и хлева, — мы с вами обследуем завтра же. — Я улыбнулась. — Теперь, если вам не нужна моя помощь в разборе бумаг…
Оба мужчины с улыбкой помотали головами.
— Я займусь письмами к соседям. Варенька, поможешь мне?
И если благодаря Стрельцову я останусь без управляющего, меня будут судить за убийство представителя власти при исполнении.
5
— И все-таки не понимаю, какая муха укусила Кира, — пожаловалась Варенька, когда мы расположились в кабинете.
Я пожала плечами.
— Стоит ли пытаться читать чужие мысли, когда можно судить по человеке по его поступкам?
Хотя и с поступками поди разбери. То несется без штанов и с пистолетом спасать дом от неведомого злодея, а потом сутками корпит над документами. Да, для собственного расследования — но он не поленился и для меня сделать выписку. То цепляется по поводу и без, обвиняя в нарушении обещаний, данных — точнее, не-данных — между прочим, не ему!
— Так и я о чем! — не сдавалась графиня. — Ведет себя… как цепной пес. Ладно бы только меня воспитывал, так он и тобой пытается… — Варенька ахнула и широко распахнула глаза. — Глаша! Он же ревнует!
Я застонала и, не выдержав, ритмично постучала лбом о стол.
— Глашенька, что с тобой⁈ — встревожилась девушка. — Тебе плохо?
— Мне замечательно!
А вот тебе бы стоило бы перестать витать в романтических облаках. Этот… сухарь ни на какие эмоции, кроме «надо» и «должен», не способен — и от других требует того же. Впрочем, чего я хочу от пятнадцатилетней девушки, не видевшей ничего, кроме родительского дома и романов?
— Что-то не похоже. — Варенька извлекла из складок одежды надушенный платочек. Встряхнула его — ткань расправилась и тут же повисла мокрыми складками. — Дай-ка сюда. У тебя теперь все лицо в чернилах.
Я подчинилась, не желая видеть, во что моя несдержанность превратила черновик письма к князю Северскому. Впрочем, все равно переписывать набело.
— Вот, так куда лучше. — Графиня грустно оглядела испачканный в чернилах платочек. — Жаль, у меня нет благословения. Говорят, тогда бы он сам очистился.
— Давай пока замочу.
Я сунула платочек в чашку из сервиза, почему-то стоявшего в книжном шкафу. Варенька создала в нее воды. Но зря я надеялась, что, отвлекшись на повседневные мелочи, она забудет о романтических бреднях.
— Посуди сама. Стоило появиться Сергею… господину Нелидову, и Кир стал за мной хвостом ходить. Это понятно, он все же мой старший родственник и должен оберегать от неподходящих… — Она вздохнула. — Но, как только ты наняла управляющего, все внимание обратил на тебя.
Я пожала плечами, не желая продолжать тему. Варенька снова вздохнула.
— Как жаль, что благородные молодые люди становятся… прислугой.
— Не понимаю, — покачала головой я. — Твой кузен тоже служит, но, насколько я могу судить, это, наоборот, возвышает его в глазах общества.
Она всплеснула руками.
— Ну ты сравнила! Кир служит государыне. Его избрали дворяне уезда, доверив надзор за порядком. Жалование — лишь дополнительное вознаграждение его усилий. А господин Нелидов, — она понизила голос, будто говорила о чем-то неприличном, — пошел к тебе в услужение за деньги. Все равно что графу стать сидельцем в купеческой лавке!
— Графу иной раз приходится и гувернером становиться, — припомнила я рассказ Стрельцова о своем воспитателе.
— И что ж в этом хорошего?
— Лучше, чем голодать.
— Маменька всегда говорила, что честная бедность лучше унижения, — не унималась Варенька.
— И лучше, чем допустить, чтобы из-за твоей гордыни голодали твои близкие.
Она кивнула.
— Да, у него на руках мать и сестра, и, с другой стороны, это так благородно — пожертвовать собой ради тех, кто дорог. Глаша, а он тебе нравится?
Опять!
— Если ты о Нелидове, то он производит впечатление отлично образованного и хорошо воспитанного молодого человека. Надеюсь, что его теоретические знания хорошо покажут себя и на практике.
— Ах, я не о том! Ну… ты понимаешь. Как мужчина.
Я вздохнула. Помедлила, выбирая выражения поприличней.
— Единственный контекст, в котором я сейчас способна рассуждать о мужчинах, — к какой работе бы их припахать.
— Припахать? — вздернула бровки Варенька. — Ты же не хочешь заставить Сергея ходить за плугом! Это было бы… чересчур!
— Хватит, правда. — Я начала терять терпение. Так себе у меня оказалось терпение в этом теле. — Я понимаю твое желание поговорить о молодом человеке, который тебе нравится, но…
— И вовсе он мне не нравится! Мое сердце навсегда отдано Лешеньке!
— Тем более. Давай все же займемся письмами.
Я взяла перо и, не удержавшись, потерла руку: мышцы сводило. Вроде бы после той кучи писанины, к которой я привыкла на работе… впрочем, это я привыкла, а не прежняя Глаша. Да и перо — не шариковая ручка, все равно что голым стержнем писать.
Варенька надула губки, склонилась над бумагой, но долго не выдержала.
— И все равно ты нравишься Киру.
— Тогда ему лучше бы поискать другие способы выразить свою симпатию, — отрезала я.
До графини все же дошло, и она, наконец-то, занялась делом. Какое-то время тишину нарушал только скрип перьев. Когда Стеша постучала в дверь, зовя на ужин, у меня ныли спина и рука, но письма к соседям лежали на столе аккуратной стопкой — прямо с утра можно будет послать мальчишку на почту отправить их.
Мужчины то ли нашли общий язык, то ли заключили временное перемирие, потому что за ужином они болтали довольно дружелюбно — пока все внимание, как всегда, не перетянула на себя Марья Алексеевна с ее байками о бурной молодости. Оставив девочек прибираться, я с помощью Герасима сняла с огня воск и укутала его ветошью, предназначенной генеральшей на выброс. Шерстяная моль воску
