жестяные круги-козырьки, защищающие от мышей.
— Надо завести сторожа и кошек, — сказала я вслух.
Полкан выплюнул к моим ногам придушенную мышь. Возмущенно гавкнул.
— Уверен? — рассмеялась я.
Он энергично завилял хвостом. Нырнул в траву и положил к моим ногам еще одного грызуна.
— Убедил. — Я потрепала его по голове. — Главное, никакой гадостью от них не заразись.
Пес коротко гавкнул и продолжил охоту. А я продолжила свою. Наполненные смятыми — все равно на переработку — сотами ведра оказались тяжеленькими, и я едва доволокла их до дома.
Герасим, выйдя из сарая, сокрушенно покачал головой. Постучал себя в грудь.
— Пожадничала, — вздохнула я, вытирая лоб рукавом. — Но в следующий раз я лучше кого-нибудь из мальчишек позову. Тяжести таскать много ума не надо, а рамки делать, кроме тебя, некому.
Дворник пожевал губами. Не дожидаясь, пока он начнет спорить, я спросила:
— Не знаешь, в чем батюшка соты вываривал?
Герасим провел меня в дальний угол сарая, где стояли два котла из чугуна, ведра на полтора каждый. Не лучший вариант, конечно — куда больше бы подошла эмалированная посуда или нержавейка, да где ж их тут взять? Я попыталась приподнять котел и охнула — килограммов десять в пустом, а если туда налить воды и воска, пупок развяжется. Дворник решительно отстранил меня в сторону.
— Погоди, — сказала я. — Нечего обсиженные мышами соты в дом тащить. Давай уличный очаг разожжем.
В глазах Герасима промелькнуло удивление — похоже, именно туда он и собирался нести котел. В самом деле, над сложенным из плоских камней очагом стояла чугунная рама с цепью и крюком. Я думала, это было устроено, чтобы кипятить белье или варить какую-нибудь мешанку для скота, но, похоже, не только.
Вдвоем с Герасимом мы подвесили на крюках котлы, наполненные сотами и водой, развели очаг. Вот теперь можно и к письмам вернуться на час-полтора. Впрочем, нет. Сперва мне нужно порасспросить кое о чем Марью Алексеевну.
4
Генеральша нашлась в кладовой. Вместе с девочками. Акулька скрючилась над листом бумаги на сундуке у окна. Стеша придерживала крышку другого сундука. Марья Алексеевна склонилась над ним.
— Пиши. Сундук, окованный медью.
Я вгляделась в зеленые накладки на старом дереве. Может, и правда медь.
— Внутри… — Она брезгливо, двумя пальцами подняла… нечто. Во все стороны разлетелись белые бабочки. — Внутри одежда, побитая молью. Вынести на улицу, нетронутое вырезать и прокалить на солнце, потом лоскуты употребить по необходимости. Остальное закопать в саду под деревьями. Стеша, убирай.
Девушка захлопнула крышку и передвинула сундук к стене у входа, где уже громоздились с полдюжины разнообразных — от здоровенных до маленьких.
— А, Глашенька! — приветствовала меня генеральша. — Я подумала, что тебе некогда в кладовой роспись сделать, прости за самоуправство.
— Не за что прощать, и я очень вам благодарна, — откликнулась я. Снова оглядела гору разномастных сундуков у одной стены и аккуратные пирамиды у другой. — Это уже рассортированное?
— Да, вот тут — хорошее. — Она указала на стену, где все красовалось почти в армейском порядке. — А вот это — никуда не годится. Там кое-где вещи, которые моей бабке было бы впору носить. Ладно бы целые, доброй ткани применение всегда найдется. Но ведь полный сундук непряденой шерсти моль сожрала! А еще в одном даже не разобрать, что хранилось, все сгнило!
— Это, пожалуй, не только тетушкина заслуга, — задумчиво проговорила я.
— Не только. Прости, милая, но батюшке твоему, кроме своих пчелок, ни до чего дела не было. И матушка больше балами да нарядами интересовалась, чем хозяйством. Кабы Павлуша в первый год свой в гвардии пятнадцать тысяч отрубов не проиграл…
— Сколько⁈ — ахнула я.
Пятнадцать тысяч! Пять лет, пусть скромной, жизни в столице!
Карточный долг должен быть выплачен сразу же или в ближайшие дни — иначе молодому человеку никто руки не подаст. Вряд ли у… семнадцатилетнего, получается, оболтуса было столько собственных денег. Но хватило ли сбережений семьи, или долги «от родителей», которыми попрекала Глашу старуха, тогда и образовались? И сколько из них успели выплатить?
— А тебе не говорили? Ах да. Оно, конечно, кто из молодых людей не проигрывался в пух и прах. — Она покачала головой. — В каком-то смысле семье это на пользу пошло: снимать дом в столице не по карману стало, а в нашей глуши балов да соблазнов куда меньше, чем там. Правда, Наташа хозяйство все равно не полюбила. Ты, видать, не в нее удалась.
Я пожала плечами: слова в голове крутились исключительно нецензурные.
— Ты чего хотела-то? — вернула меня на грешную землю Марья Алексеевна.
— Не держит ли кто из наших соседей винодельню?
— Откуда ж в наших краях винодельня? — удивилась она. — Не вызревает у нас виноград. Водку многие гонят, наливки-настойки, но чтобы винодельня…
— Понятно. А сыроварню?
— Это к Софочке, князя нашего старшей сестрице.
И тут Северский! Есть ли в этом уезде что-то, с чем он не связан?
— Что тебе от ее сыров? — спохватилась генеральша.
— От сыров — ничего. Мне пресс нужен. Желательно винтовой. В аренду на несколько дней, потом верну.
Марья Алексеевна моргнула.
— Опять чего-то диковинное удумала?
— Да какое там! — отмахнулась я. — Воск вытапливать.
— Из шварки, что ли, воск выжимать? Так, поди, у батюшки твоего чурбаки остались.
— Шварки? — не поняла я.
Мы недоуменно уставились друг на друга.
— Пойдем-ка.
Она подхватила меня под локоть. В сарае уже стемнело, но Марья Алексеевна зажгла огонек. Оглядевшись по сторонам, подняла с пола железный короб с желобом на конце — он лежал рядом с котлами, которые я забрала для вытопки воска.
— Ставишь на очаг, насыпаешь соломы, чтобы, когда сквозь нее воск протекает, коконы личинок и прочий мусор задерживала. Льешь туда воск из котла черпаком. — Она потрясла здоровенным половником, валявшимся тут же. — Как наполнится столько, что больше некуда, кладешь вот этот чурбак, — она подняла увесистую деревяшку, пропитанную воском, — и велишь мужикам стукнуть со всей силы, чтобы воск отжать. В коробке остаются шварки, из них потом шварочный воск можно выварить.
— Так вот отчего «воскобойня»! — сообразила я.
Марья Алексеевна посмотрела на меня как на ребенка, заявившего, что ветер дует оттого, что деревья
